Heimweh

Когда светает, на море всегда штиль. Ойкава научился по-настоящему ценить тишину и спокойствие, отсутствие волн, волнения — душевного, после того, как их с Сугаварой так жестоко разделили. После того, как ему пришлось оставить дом, свой берег, море, такое разное, родное, без которого он жизни не представлял. Потому что так было надо. Потому что для Ойкавы это было бы лучше, как ему говорили. И, может, в другой стране возможностей было действительно больше, которые якорем удерживали его в сознании, но по вечерам он мечтал только об одном. Хотелось домой. Хотелось к конкретному человеку и более ничего. Сначала они считали дни: первый, второй, третий — самые тревожные; потом сбивались и сбивались, постоянно открывали календари, проверяя число. На дни недели стало совсем все равно. А чуть позже вовсе перестали считать, потому что становилось только больнее — осознавать, как долго они в разлуке. Им оставалось только ждать. — Иногда мне кажется, что этому всему нет конца, — каждый раз Ойкава обещает себе, что будет держаться, стараться говорить о хорошем, чтобы отвлекаться и отвлекать, но с Сугаварой он не может быть не честным. — Я просто… просто хочу домой к тебе. И быть чуточку счастливее. Разве это много? Сугавара с колючей болью в сердце слушает Ойкаву, тоже думает о том, как несправедливо то, что они лишены счастья, которое заслуживают априори. — Ты вернешься, обязательно. Домой, ко мне. Веришь? Ойкава, не смотря на то, что задыхается порой от грусти, кивает. Он всегда верил Сугаваре. И когда Ойкава чувствует на своих плечах касания рук, он закрывает глаза, облегченно выдыхает, будто бы заново привыкая к утраченной в долгих месяцах нежности, и понимает: он не мог не вернуться. С какими катастрофическими страданиями он уезжал, с такой же силой привязанность тянула его назад к Сугаваре. Иначе было никак. — Ты напряжен, — тихо говорит Сугавара, присаживаясь на песок за Ойкавой, чтобы обнять его со спины. Успокоить одним своим присутствием и коротким поцелуем в висок. И ему удается. Ойкава нежится в руках Сугавары, в рассветных лучах, и то, что происходит сейчас — такое естественное, простое, повседневное, — еще совсем недавно казалось далеким ненастоящим прошлым. Выдуманным. К тому, что Ойкава любил так сильно, приходится привыкать заново. Медленно, осторожно, шаг за шагом. Потому что сейчас все кажется слишком хрупким, а уберечь все хочется очень-очень сильно. Поверить, что все взаправду, и не обмануть себя. Ойкава полностью облокачивается на Сугавару, кладет голову ему на плечо, позволяя целовать свое лицо, утопает в ласке, и спустя пару минут молчания, во время которого Сугавара совсем не давил и не ждал ответа, все же решает признаться: — Боюсь. Боюсь, что сплю, что на самом деле я все еще далеко, а тебя нет рядом. Худшее чувство на свете. Это так страшно, знаешь? — Ойкава поднимает на него взгляд, полный той самой тоски, а Сугавара ему в ответ улыбается мягко и расслабленно. Конечно, знает. Он ведь тоже это пережил, но так случилось, что сейчас ему удается быть чуточку сильнее, поэтому в желании укрыться и спастись льнет именно Ойкава. — Мне сегодня на секунду показалось, что я проснулся дома, в моей кровати, и даже прыжок моего кота почувствовал, представляешь? В этот раз Ойкава сам пытается улыбаться, возвращая в свою память маленькие фрагменты из былой жизни. Сугавара не знает, как долго он потом плакал. Потому что наваждения порой бывают слишком жестокими. Сугавара очерчивает кончиками пальцев контур губ Ойкавы, ловит ими легкое дыхание, второй рукой крепче прижимает Ойкаву к себе, выдавая не только в словах, но и в жестах, что он с ним. Слов ведь даже не надо сейчас. Их так много было сказано, когда они были порознь. Сейчас хочется просто подставляться под поцелуи и касания. Ощущать физически так близко, как только можно. Хочется слушать крики чаек, шелест набегающих на кромку берега волн, рассматривать перистые облака, которые в солнечном свете всегда украшают рассвет. Ойкава вновь смотрит на акварельную морскую воду, а Сугавара смотрит на Ойкаву и вспоминает, как тот день за днем просыпался в пять утра из-за кошмаров, в которых им больше никогда не было суждено встретиться. Вспоминает их видеозвонки, опухшие от слез глаза и саднящую от соли кожу. Сугавара мягко улыбается, когда Ойкава наконец появляется на его экране. Такой родной, любимый, желанный. Такой смертельно далекий сейчас от него. Его улыбка становится непомерно грустной, когда он видит, как Ойкава вновь закрывает свое лицо ладонями, пытаясь спрятать свои бесконечные слезы, которые Сугавара так сильно хочет сейчас заботливо вытирать. Успевает только прохрипеть перед этим тихое ответное «привет». Но Сугавара продолжает улыбаться, потому что знает — Ойкава немного успокоится и снова посмотрит на него, и хочется, чтобы он видел надежду. Они вдвоем собирают себя по крупицам, делятся остатками тепла, чтобы совсем не угаснуть друг без друга. И теперь уже именно это кажется кошмаром. Плохим сном, после которого наступает рассвет. Которого нужно было дождаться, находя в себе уцелевшее. — Я тебя люблю. Позволяя себе опираться на такие согревающие три слова. Сугавара крепко обхватывает Ойкаву обеими руками, чтобы между ними совсем никакого расстояния не было, которое растерзало их до пожизненных уродливых шрамов, прижимается щекой к его макушке, и еще тише, чем до этого, говорит: — Все позади. Ты дома, а я — рядом.