Да, мисс Блэк?

Кассиопея сидит на диване, поджав ноги, будто пытается уменьшить собственное присутствие в этой комнате — хотя бы на несколько сантиметров, хотя бы на один вдох. Белая шелковая пижама тонко ловит свет камина, переливается мягко, почти болезненно чисто на фоне тяжёлого каменного интерьера. В этом свете она выглядит случайной. Неуместной. Слишком живой для пространства, которое привыкло к тишине, приказам и холодным формулировкам. В руках — бокал вина. Тёмного, густого, почти кровавого в отблесках огня. Она держит его так, будто это не удовольствие, а тонкая граница между мыслью и тишиной. Как будто если отпустить — придётся думать. И в этот момент дверь открывается. Снейп входит без стука. Как всегда. Не резко — но и не мягко. Так, как входят люди, которые никогда не сомневаются, что имеют право войти. Мантия чуть приподнимается от движения, тяжёлая ткань скользит следом за ним, как тень, которая опаздывает на полшага. Волосы собраны небрежнее обычного — не демонстративно, а почти случайно, и именно поэтому это считывается как усталость или раздражение, которое он не стал скрывать. Он останавливается на пороге гостиной. И первым делом замечает бокал. Взгляд становится тяжелее. Не злым. И не удивлённым. Просто фиксирующим. — Студентам запрещено употреблять алкоголь, — произносит он ровно. Как факт. Как правило, которое не обсуждают. Кассиопея медленно поворачивает голову. Слишком спокойно. Слишком ровно для человека, который только что был пойман в момент, где ему не нужно было быть пойманным. — Какая трагедия, — отвечает она. — Хорошо, что я не только студент, но и супруга директора. Он чуть прищуривается. Тот самый микродвижение, которое у него означает начало внутреннего раздражения, но ещё не его проявление. — Вы в Хогвартсе. Это школа. — Я в директорских покоях, — уточняет она и делает ещё один глоток, демонстративно медленный, почти вызывающий, будто проверяет, насколько далеко можно зайти в этой игре. — И вообще, вы же сами настояли на моём присутствии здесь. Когда не выдержали моего натиска. Она улыбается. Мужчина молчит. Пауза. Не пустая. Оценочная. Снейп проходит внутрь и закрывает дверь движением ладони — без взгляда, без лишнего жеста. Замок отзывается глухим щелчком, и этот звук почему-то делает комнату теснее. — Это не делает вас менее… склонной к глупостям, — говорит он наконец. — Глупостям? — она приподнимает бровь. — Вы называете это так? — Я называю это нарушением дисциплины. — Вы называете дисциплиной всё, что не нравится вам лично. Он останавливается. И на долю секунды в нём действительно появляется усталость — не физическая, а та, что копится от постоянного необходимости быть правым, даже когда это бессмысленно. — Вы невыносимы. — А вы удивительно последователен, — мягко отвечает она. — Почти трогательно. Он смотрит на неё так, будто выбирает не ответ, а степень своего участия в этом разговоре. И, как всегда, выбирает контроль. Отстранение. Игнорирование. Но взгляд всё равно задерживается на бокале. Слишком долго. — Сколько вы выпили? — Недостаточно, чтобы стать приятнее для вас. — Это невозможно. Короткая пауза. И в комнате на секунду действительно становится легче. Как будто напряжение отступает на полшага, давая иллюзию нормальности. Пока он не проходит дальше. И не смотрит на неё внимательнее. И тогда что-то меняется. Не резко. А почти незаметно. Он больше не видит бокал. Не пижаму. Не позу. Он видит напряжение. Тонкое, собранное внутри неё, как слишком туго затянутый узел, который держат уже давно — не один час, не один день. И держат плохо. — Что случилось? — спрашивает он уже иначе. Тише. Точнее. Кассиопея делает ещё один глоток. Слишком спокойный. Слишком аккуратный. Как будто пытается не дать себе права на эмоцию. — Ничего. — Вы врёте. Она чуть задерживает дыхание. — Я просто… — пауза выходит длиннее, чем нужно, и это её раздражает. — Видела вас сегодня за столом. И не только сегодня. Я давно наблюдаю… и вижу вас слишком часто… Снейп не отвечает. Он просто смотрит. И ждёт. И в этом ожидании нет давления — только пространство, в котором человеку приходится самому себя выдавать. Это хуже любого вопроса. — С этой… мисс Хелмич, — добавляет она наконец. Имя выходит ровно. Слишком ровно. Как будто она произносит его не впервые в голове. И именно поэтому оно звучит опаснее. Снейп медленно моргает. — И? — Ничего, — она пожимает плечами, но плечи напряжены сильнее, чем жест. — Просто вы всегда выглядели таким… занятым. — Я и был занят. — Да, я заметила. Её голос чуть суше, чем нужно. Он делает шаг ближе. Не резко. Но достаточно, чтобы воздух между ними изменился. Стал плотнее. — Кассиопея. Она вздрагивает едва заметно. И это он фиксирует сразу. Конечно же. — Вы сейчас пытаетесь обвинить меня в профессиональном взаимодействии? — Я ничего не пытаюсь, — быстро отвечает она. Слишком быстро. — Просто… странно видеть, как вы вдруг становитесь… нормальным с кем-то. Последнее слово падает тише. И звучит как ошибка. Снейп чуть наклоняет голову и изгибает бровь. — Нормальным. — Не придирайтесь к словам. — Я как раз обязан к ним придираться. Пауза становится густой. И в ней он произносит почти спокойно: — Вы ревнуете. Это не вопрос. И именно поэтому оно звучит как приговор, который уже вынесен. Кассиопея резко ставит бокал на стол. Стекло ударяется о поверхность слишком громко. Слишком резко для этой комнаты. — Нет. — Да. Похоже на то. — Это абсурд. — Это наблюдение. Она встаёт. Шёлк пижамы скользит по коже, но сейчас это ощущается не как мягкость, а как дополнительная уязвимость. Слишком очевидная. Слишком незащищённая. — Вы просто… — она запинается, злится на себя за это. — Вы слишком много себе позволяете. — Я позволил себе сделать вывод. — Неправильный. Снейп чуть прищуривается. И в этом взгляде снова появляется его профессиональная холодность — та самая, которая делает любые эмоции разложенными на части, даже если их нельзя разложить. — Тогда объясните мне, — произносит он тихо, — почему вас это задело. Кассиопея открывает рот. И не отвечает. Потому что в этот момент становится слишком очевидно: ответа нет. Есть только реакция. Сырая. Она резко отворачивается, как будто может разорвать этот момент движением. — Я устала. — Устали от чего? — От вас. Коротко. Слишком резко. И, возможно, честнее, чем она планировала. Она проходит мимо него к двери спальни. Она не ждёт ответа. И он его не даёт. Дверь закрывается. Звук мягкий. Но окончательный. Камин тихо потрескивает. Огонь ведёт себя так, будто ничего не произошло. Снейп остаётся стоять. Не сразу садится. Смотрит туда, где она только что была — как будто пространство ещё сохраняет след её присутствия, хотя это невозможно. И только потом медленно опускает взгляд на бокал вина на столе. Пальцы за спиной сжимаются почти незаметно. Едва. Контролируемо. Ревность. Он видел её раньше. У других. Слабую, неловкую, почти жалкую в своей предсказуемости. Помнит это обжигающее чувство и у себя. Но в ней это другое. Не страх потерять. Не желание удержать. А что-то неоформленное. Непонятое. И именно поэтому опасное. Она пока думает, что это злость. Или усталость. Или просто привычка спорить с ним. Снейп медленно опускается в кресло. Огонь отражается в его глазах ровным, холодным светом. Он смотрит в пламя слишком долго. А потом тихо, почти беззвучно произносит: — Глупая. И в этом слове нет ни презрения. Ни раздражения. Только факт, который он уже понял раньше, чем она сама.

***

Все шло своим чередом. Библиотека поздней осенью всегда становилась особенным местом. Пожалуй, даже более уютным, чем гостиные факультетов. За высокими стрельчатыми окнами медленно кружил первый снег, превращая территорию замка в размытое белое полотно, на котором едва угадывались очертания башен, статуй и занесённых дорожек. Свет раннего зимнего вечера ложился на книжные стеллажи длинными голубоватыми полосами, смешиваясь с золотистым сиянием ламп. Где-то далеко потрескивали зачарованные светильники. Шелестели страницы. Скрипели перья. Несколько первокурсников шёпотом спорили между собой у отдела трансфигурации, периодически получая раздражённые взгляды мадам Пинс. Жизнь текла своим чередом. Кассиопея сидела за дальним столом вместе с Панси, окружённая стопками книг, которые они обе уже ненавидели всей душой. Особенно Панси. Та смотрела на раскрытый учебник по древним рунам с таким выражением лица, словно серьёзно рассматривала возможность его убийства. — Если этот человек ещё хоть раз напишет слово "семантическая структура", я найду его могилу. Кассиопея даже не поднимает головы. — Он умер триста лет назад. — Именно поэтому у него нет шансов защититься. — Очень благородно. — Я никогда не утверждала обратного. Кассиопея невольно улыбается. Тепло. Почти лениво. В такие моменты Панси удивительно напоминала ту девушку, с которой они когда-то прятались от преподавателей в пустых классах и сбегали с факультетских мероприятий под самыми нелепыми предлогами. Война многое изменила. Но некоторые вещи каким-то чудом уцелели. Панси захлопывает книгу и с наслаждением откидывается на спинку стула. Складывает руки на груди. Смотрит в потолок. Будто только что закончила тяжелейшую битву своей жизни. — Я официально заявляю, что образование переоценено. — Через два часа ты снова будешь учиться. — Не мешай мне страдать. Кассиопея тихо смеётся. Именно в этот момент она замечает двух второкурсниц с Пуффендуя. Девочки стоят у ближайшего стеллажа уже минут пять. Одна держит книгу вверх ногами. Вторая делает вид, что ищет нужный том. Обе при этом с завидным постоянством косятся в их сторону. Точнее — в её сторону. Панси прослеживает её взгляд. И тоже замечает. — О. — Да. — Новые поклонницы? — Или новые сплетницы. Панси усмехается. — Жена директора Хогвартса всё ещё главная тема сезона. Кассиопея закатывает глаза. Это должно раздражать. И раньше раздражало. Очень. Но сейчас вызывает скорее усталость. За последние месяцы она привыкла к взглядам. К шёпоту за спиной. К тому, что её появление в коридоре неизменно вызывает всплеск интереса. Одни жалели её. Другие завидовали. Третьи строили самые невероятные догадки о её браке. Никто не знал правды. И с каждым днём ей всё больше казалось, что это даже к лучшему. — Помнишь, как в школе обсуждали роман Поттера и Грейнджер? — вдруг спрашивает Панси. — Они никогда не встречались. — Кассиопея моментально приказывает себе проглотить ком нарастающей грусти и скорби. — Вот именно. Они переглядываются. И одновременно начинают смеяться. Кассиопея — чуть тише, но Панси… Она смеется настолько громко, что мадам Пинс бросает на них убийственный взгляд поверх очков. Смех приходится срочно давить. Панси прикрывает рот ладонью. Кассиопея опускает голову. Плечи всё ещё слегка подрагивают. И именно тогда Панси вдруг смотрит на неё внимательнее. По-настоящему. Не как однокурсница. Не как слизеринка. Как подруга? — Можно спросить? Улыбка на лице Кассиопеи медленно гаснет. Она знает этот тон. Очень хорошо знает. — Спрашивай. Панси несколько секунд крутит перо между пальцами. Размышляет. Подбирает слова. Что само по себе редкость. Обычно она говорит быстрее, чем думает. — Как вы? Кассиопея моргает. — Кто? — Ты и твой муж. Вопрос звучит удивительно просто. Без подтекста. Без насмешки. Без желания залезть в душу. И именно поэтому оказывается сложнее большинства других. Кассиопея медленно откладывает перо. Чернильная капля падает на край пергамента. Растекается маленькой кляксой. — Нормально. Панси сразу приподнимает бровь. — Это официальный ответ? — Да. — Ужасный ответ. Кассиопея улыбается уголком губ. — Другого не будет. — Кэсси. Панси чуть наклоняется вперёд. Голос становится тише. Мягче. Почти заботливым. — Я не спрашиваю, как министр спрашивает отчёт. Я спрашиваю как подруга. Потому что... Она на секунду замолкает. Отводит взгляд к окну. На снег. На медленно темнеющее небо. — Потому что я помню тебя до всего этого. И вот тогда улыбка Кассиопеи исчезает окончательно. Потому что они обе понимают, что именно скрывается за этими словами. До войны. До обета. До Снейпа. В библиотеке вдруг становится очень тихо. Даже шёпот студентов словно отдаляется. Кассиопея медленно проводит пальцем по краю книги. Не поднимает взгляд. — Я жива. Панси вздыхает. Очень тихо. — Это опять ужасный ответ. И впервые за весь разговор Кассиопея чувствует, как в груди начинает шевелиться что-то болезненное. Потому что Панси права. Это действительно не ответ. И они обе это знают. Между ними повисает пауза. Не тяжёлая — просто внимательная. Та, в которой подруга не торопит, но и не делает вид, что ничего не заметила. Панси медленно постукивает пером по столу, потом чуть щурится и неожиданно усмехается. — И всё же вчера… да и все прошлые недели в Большом зале ты выглядела довольно… заинтересованной. Кассиопея поднимает взгляд. — Заинтересованной в чём? — В мисс Хелмич, — спокойно отвечает Панси. — Точнее, в том, что она постоянно сидит рядом со Снейпом. Кассиопея тут же отводит глаза к книге. Слишком быстро. Панси это замечает мгновенно. — О, вот это уже интересно. — Ничего интересного. — Блэк! В голосе нет насмешки. Только мягкое, почти ленивое любопытство человека, который знает тебя слишком давно. — Я вижу твой взгляд. Кассиопея фыркает. — Ты драматизируешь. — Возможно. Но когда жена смотрит на женщину рядом со своим мужем так, будто мысленно переставляет подсвечники на её поминках, это обычно что-то значит. На этот раз Кассиопея всё-таки смеётся. Коротко. С удивлением для самой себя. — Ты ужасна. — Зато наблюдательна. Панси складывает руки на груди и откидывается на спинку стула. — Я не говорю, что у вас какая-то драма. Просто… это был очень конкретный взгляд. Каждый, Мерлин, раз. Кассиопея проводит пальцами по краю страницы, словно ищет в ней спасение. — Ты слишком много читаешь романов. — А ты слишком мало признаёшь очевидное. Пауза. За соседним стеллажом всё те же две пуффендуйки делают вид, что ищут книгу. Одна уже третий раз переставляет один и тот же том с полки на полку. Вторая явно пытается уловить хотя бы отдельные слова. Панси бросает на них ленивый взгляд. — Если они ещё немного постоят там, я начну брать плату за представление. — Пусть слушают. Всё равно ничего интересного не услышат. — Уверена? Кассиопея открывает рот, чтобы ответить, и неожиданно понимает, что не уверена ни в чём. Не в себе. Не в своих реакциях. Не в том, почему её действительно задела мисс Хелмич. Панси замечает заминку и уже мягче добавляет: — Послушай, ревность — не преступление. Ну вот опять. — Я не ревную. — Конечно. Панси улыбается уголком губ. Не победно. Не ехидно. Скорее с той осторожной теплотой, с которой разговаривают с человеком, который ещё сам не понял, что чувствует. — Просто не делай вид, будто тебе совсем всё равно. Это никогда не выглядит убедительно. Я тебя знаю… Знаю, что ты не в восторге от этого брака, как бы ни отпиралась. Но… тот взгляд. Кэсси, он точно что-то значит. Кассиопея молчит. Смотрит в окно. Снег падает медленно и ровно, будто у него впереди целая вечность. И где-то между белыми хлопьями, шумом библиотеки и тихим постукиванием пера Панси она впервые допускает мысль, от которой становится одновременно неловко и странно тревожно. Возможно, её действительно задевает не то, что Снейп разговаривает с другой женщиной. А то, что ей самой оказалось не всё равно.