Танец

      Пара шагов. Вечер. Танец. Вокруг — приглушённый свет абажурных ламп. Горячий виски, заигрывая с гортанью, медленно растекается внутри. Запах сигареты, пепел, которой ты стряхиваешь лёгким движением мундштука.       Чарующие мерные шажки, стук закруглённых бокалов, шумные компании. Пышное страусиное перо в твоей позолоченной головной повязке. Жемчуг, которым осыпаны твои маленькие ушки и выступающие ключицы.       Ты погружаешься в такт, забывая о том, что завтра тебе на работу — печатать не самые покупаемые газеты, но — боги! — как же тебе нравится та колонка с хитростями по уходу за собой на пятой странице и список литературы на тринадцатой. Той самой литературы, которую ты никогда не прочтёшь. Забываешь о долге за квартирку, оплату которой просрочила на полтора месяца и чья хозяйка всё равно не выгоняет тебя — ты ведь всегда с ней так любезна. Забываешь обо мне. Ты делаешь это часто.       Вот в чём мы существуем. Сейчас. Именно в этот момент, растворяясь в мелодичном звучании джаза тридцатых. Наше время.       Ты кружишься вокруг меня, но не видишь. Чувствуешь телом и улыбкой. Завораживающие изгибы. Твои руки уходят куда-то далеко от меня, не касаются. Парят. Как и недлинные волосы, слегка закрученные и напоминающие цвет берёзовой смолы, какую я видел на аптечных рекламах. Дёготь — такое горькое на вкус слово — совсем не подходит тебе.       Этот вечер будет мне сниться. Я знаю. Мне уже снились другие вечера, проведённые с тобой в очередной блестящей обстановке — то, что тебе нравится, то, что сейчас доступно не всем; так ты чувствуешь себя особенной. Они всегда оканчивались твоей бездумной улыбкой. Улыбкой для меня. Беспечной и пьяной. А потом всё исчезало в дыму и страусиных перьях.       Но последующие сны будут не такими. В них больше не будет твоего лица. Лишь красная помада, очерчивающая сияющие белизной зубы, тонны твоих любимых молочно-шоколадных конфет с начинкой из дроблённого фундука, а ещё такие крепкие «Chesterfild». Недорогие и удушающие. Я не мог не пристраститься к ним из-за тебя. Теперь горелый запах въелся в поверхность моего пиджака, в воротник, в зелёную бабочку. Знаю, ты обожаешь этот цвет. Он подходит твоим глазам.       Это последний вечер, когда мы касаемся друг друга, когда видимся и когда ты смеёшься от того, что у тебя закружилась голова. Я знаю. Ведь завтра ты не проснёшься. Я знаю, ведь сегодня отправлюсь с тобой в небольшой бар «Папаши Билла» на окраине города, рядом с которым мы снимем комнатку — пыльную и душную — в мотеле «Голубой Неон». Ты ненавидишь голубой. А я ненавижу это убогое яркое неоновое свечение.       Я уеду оттуда в четыре часа утра, двигаясь в направлении Нью-Мексико. Остановлюсь в семидесяти милях от придорожной закусочной «Меган» — кажется, туда ты сбежала после потасовки с очередным мужланом, возомнившим тебя своей собственностью. Как пóшло. Я никогда не претендовал на тебя. Никогда бы не стал принуждать тебя — ты вольная птица. Хочешь быть сама по себе. А золотая клетка тебе не к лицу.       Я дам горю выйти наружу. Затем снова выдвинусь в путь, пряча в бардачок новенького «Porsche» свой старый кольт. Он станет весить больше, и мне тяжело будет брать это оружие в руки. Не думаю, что когда-нибудь снова его достану. Но всё же решу приберечь для себя.       Потом я закажу дешёвый скотч, будучи у «Меган» в десять часов утра, и напьюсь, куря «Chesterfild». Официантка странно посмотрит на меня, ведь не часто хорошо одетые молодые люди начинают своё утро с алкоголя. Но мне будет всё равно. Тебе нравится скотч и нравится думать, что таки получится посетить остров — прародину нашей славной страны. Это последнее, что будет напоминать о тебе — алкоголь и сигареты. Пьяная, бездумная улыбка и дым. Ты сейчас так звонко смеёшься.       Я должен буду думать, что больше не вспомню о тебе, пока не найду маленькое признание — надушенное, с отметкой твоих тонких губ. Ты незаметно сунула его в карман моего пиджака, наконец дав ответ на давно волнующий меня вопрос. Пахнет глицинией. Знать бы, когда оно там оказалось.       Текст мне понравится — я сохраню его. Я больше не приеду в Миссури, а ты больше не покружишься вокруг себя, заставляя локоны волос цвета дёгтя, прилипая, нелепо ложиться на твои нарумяненные щёки.       Это последний вечер, когда я танцую. И первый из последующих, когда сожалею.