Да воздастся нам за грехи наши

Дилюк трахает не жалея. Он вдавливает голову Кэйи в подушку, да с такой силой, что дышать почти невозможно. Рагнвиндр тянет за волосы, чтобы до слез и болезненных хрипов. Дилюк никогда не проверит, достаточно ли растянут Альберих. Никогда не поинтересуется о чужом здоровье, и не побеспокоиться о комфорте мужчины. Потому что Дилюку плевать, он Кэйу не любит больше. Раньше — да, возможно, когда они еще детьми сопливыми были. Любил и тогда, когда подростковая дурь в голову била с неистовой силой. Ключевое здесь "любил". Кэйа сам не до конца понимает зачем продолжает эти… непонятно что, в общем-то. Отношениями не назовешь, да и сексом по дружбе — тоже. Какая у них дружба? Только ненависть и злоба со стороны Люка, в ней они оба с головой утопают. Альберих не мазохист, если честно, но каждый раз, когда он видит Рагнвирда у дверей своего дома, в груди теплится что-то нежное. Что-то чувственное, как взмах крыла бабочки. Это самое "что-то" ощущается как любимый и теплый дом, как зимний вечер в кругу семьи, как исполнение мечты. Кэйе бы хотелось, очень хотелось верить, что Рагнвиндр испытывает тоже самое. Дилюк в свою очередь Альбериха даже не уважает. Обращается с ним как с вещью, думает, что ему все позволено. И к сожалению так и есть, потому что Кэйа готов ему позволить все абсолютно, только бы мужчина был рядом. Альберих учится наслаждаться, учится перестать сравнивать. Близость с Дилюком раньше — была восхитительна, сейчас она чувствуется как битое стекло под ногами, на котором тебя еще и сплясать заставят. Кэйа другого отношения к себе не знает, у него по судьбе, кажется, один единственный Дилюк. И это немного грустно. Грустно, потому что после занятий любовью — да, Кэйа называет это именно так — хочется уснуть хоть раз в крепких объятиях Дилюка, и в них же проснуться. Засыпать приходится под шуршание чужой одежды. А с утра Альберих со стыдливыми слезами застирывает пятна от чужих сапог на собственной рубашке. Днем пытаться усидеть на месте и держать лицо, но тело болит до безумия почти. А под самый вечер все повторится вновь, опять и опять. Потому что Рагнвирду плевать на Кэйу и на все, что Кэйи касается. Но это ничего, ведь как там в детской песенке пелось? Эту неприятность мы переживем! Вот и Альберих пытается, только с каждой прожитой минутой поднимать руки становится все тяжелее. Улыбаться всем и каждому получается плохо, люди сразу эту подмечают. Ломаный оскал Кэйи никому не нравится, как и сам Кэйа, в общем-то. Все поглощены образом. Представляют, что Альберих некая загадочная и интересная личность. Тот, кого стоит опасаться. И тот, кто покорит тебя обаянием и любезностью. Девушки довольны, а мужчины Кэйу в почете держат, восхищаться не перестают. Мужчине это, конечно же, льстило поначалу, а сейчас что? Сейчас хочется одного — спокойствия. И желательно надежное плечо рядом, в которое можно уткнуться и поплакать. Розария не в счет, у нее самой бед по горло, ей бы саму себя спасти, а не эти все души заблудшие. Впрочем, в этом они с ней и похожи: забыть о себе во благо других. Получается, что утопающие за ладони держат, утягивают друг друга на дно все глубже. На это можно только усмехнуться грустно. Просто Кэйе кажется, что он с этого дна и не всплывал никогда, там родился, там и умрет, занавес. Иногда ему хочется пойти в собор, да исповедаться. Помолиться великому Барбатосу, чтобы тот даровал наконец-то счастье. Кэйа с колен готов сутками не подыматься, только бы искупить грехи. А грехов у Альбериха много, наверное, раз он такие душевные мучения заслужил. День начинается со стирки, это уже какой-то смехотворный ритуал. Вода в ведре ледяная, а от мыла потом руки все потасканные. И болят, болят так сильно, что отрезать их самому себе охота. Альберих вспоминает какой была его кожа до всего этого, и думает, что наверное, это еще один повод почему он любви Дилюка не заслуживает. У Рагнвирдов всегда все самое лучшее и это неизменно. Пятно на этот раз более едкое, но с этим можно справиться, только бы рубаху спасти. Она красивая, дорогая, Кэйа ее у торговца из Ли Юэ покупал. Ткань приятно лежит к телу и не раздражает черно-фиолетовые синяки. Спасибо, Дилюк! Но Кэйа мужчину не винит, он ведь не идиот. Сам на подобный расклад подписался, теперь плоды пожинает. А чего он хотел-то? Чтоб как раньше? Крепус тысячу раз говорил перестать на прошлое оборачиваться, просто Кэйа немного наивный. И самую капельку — влюбленный. Сегодня у Альбериха выходной, только вот он понятия не имеет что ему делать: прогуляться по улочкам Мондшадта? Нет уж, увольте, к нему обязательно кто-нибудь прицепится. Знаем, проходили. Можно еще заглянуть в таверну к Дилюку, но ощущать на себе полный ненависти взгляд тоже мало счастья приносит. Лучше к Лизе, в библиотеку. Там приятная обстановка и замечательно пахнет — духи Минчи восхитительно сочетаются с ароматом старых фолиантов — и прекрасная компания имеется. Там частенько появляется Ноэлль, которой можно дать парочку дельных советов. Но Кэйе приходится скоро отмести мысли о том, чтобы вообще из дома высунуться: он едва ноги переставляет. Сейчас только на постель завалится и уснуть. Желательно навсегда. К тому и погода располагает — за окном ливень с самого вечера. Вообще удивительно, что Люк был здесь вчера. Лучше бы до винокурни дошел, и там горячие ванны принял. Или бы в таверне остался. Кэйа знает, что на верхнем этаже есть спальня. Все мысли так или иначе сводятся к Рагнвиндру, и это угнетает еще больше. Иногда у Кэйи в голове мелькает мысль о том, что лучше бы в ту ночь Дилюк его убил. Никаких мучений, никаких забот. Гнил бы в земле, да и черт с ним. Люк бы даже могилку не пришел навестить, у него гордость больше, чем весь Тейват вместе взятый. Мужчина из последних сил стягивает постельное, и забрасывает его куда-то в угол. Все, на чем Дилюк оставил запах хочется уничтожить, забыть и не вспоминать. Только вот как быть, если запах этот уже часть самого Кэйи? Как уничтожить самого себя? Засыпать под стук дождевых капель приятно. Тело наконец-то становится почти невесомым, а на душе щемящая радость. Каждый раз, засыпая, Альберих загадывает себе будущему благополучия, здоровья и побольше радости. Он искренне верит, что Кэйа другой счастлив, и это приносит необъяснимое спокойствие. Открыть глаза приходится совсем скоро. Кажется, и часа не прошло, только вот лунный свет, что просачивается сквозь плотно задернутые шторы, говорит об обратном. По коже ползут мурашки: ему впервые становится страшно. Он впервые не желает этого. Хочется лишь укутаться посильнее в одеяло, и провалиться в чудесный сон. Но Люк, а судя по громким стукам это именно он, так просто не уйдет. Альберих не знает принимает ли Рагнвиндр отказы. — Уже иду, — морщится мужчина. Надобности спрашивать кто же там к нему пожаловал нет. Прокрутив дважды ключ в замочной скважине, он открывает дверь. Холод моментально сбрасывает сонливость. Ветер грубо лижет пятки, и Кэйа уже жалеет, что вообще проснулся. Даже в выходной ему нет покоя. — Привет, — кивает Альберих, на Дилюка, впрочем, даже не глядя. Щели меж досок намного интереснее родного лица, на котором он все шрамы вдоль и поперек выучил. — Привет, — хмыкает в ответ Люк, уже делая шаг вперед, но Кэйа стоит на месте. До победного, так сказать. — Я поговорить пришел. — Ты, — глубоко вздыхает мужчина, сдуваясь моментально. Знает он эти разговоры, и знает чем они заканчиваются. — Уходи, — он качает головой и наконец впирает взгляд в человека напротив. У Рагнвиндра брови заломлены в удивлении, смешной такой. — В смысле? — Мужчина обводит взглядом внешний вид Кэйи и вдруг ухмыляется язвительно. — У тебя там есть кто-то? — Да, мой выходной, — настроения отвечать на колкости нет. — И как же зовут этот "выходной"? — Люк закатывает глаза. Ясно, не верит, это было весьма ожидаемо. — Здоровый сон и покой, — Кэйа не пытается юлить. У него по глазам все прочесть можно: там вселенские печаль и горечь отражаются. — Ты не входишь в нашу компанию, прости. — Хватит вести себя как ребенок, дай войти, — Дилюк ежится, кривит губы недовольно, не желая ничего слышать. — Кэйа, я не шучу. Мужчину передергивает: давненько его по имени Дилюк не звал. А он уже попривыкнуть успел к этому "шлюха" и едкому "Альберих". Сегодня, видимо, какое-то особенно число, магическое. — Я тоже. Уходи, дай мне отдохнуть. Нельзя просто приходить к человеку, брать его и уходить из раза в раз, — Кэйа говорит эти слова без эмоций, в голове давным-давно все по полочкам утрамбовано. Все разобрано: вот черное, вот белое, а полутонов не существует в случае с Рагнвиндром. —Я устал, — и это чистая правда. — Серьезно? Хочешь все закончить? В груди птицей бешеной сердце колотится. Нет, заканчивать нельзя, все вот это — последнее, что у Кэйи осталось. Это нерушимо, это забрать непозволительно. Только головой мужчина понимает, что продолжив — он сделает еще хуже. — Дилюк, мы просто спим друг с другом, ты сам об этом мне сказал, — улыбается Альберих. Он знает, что выглядит сейчас плохо, и как только Люк не ушел еще. — Я не… — Сказал, — напирает Кэйа, стискивая пальцами дверной косяк. — Но теперь я вымотан, у меня болит каждый сантиметр тела. Я не могу дать тебе, чего ты хочешь. Ты, в свою очередь, не можешь дать мне того, чего желаю я, — Альбериху тяжело говорить подобное, но он упертый, так что ничего страшного. — Пойди к Донне, или еще кому-нибудь. На мне одном твоя сексуальная жизнь не заканчивается. — Кэйа, давай я зайду и мы поговорим? — Люк выглядит раздраженным и, кажется, немного взволнованным. У него подрагивают ладони, и скорее всего тянет плечо — когда они оба еще служили в Ордене, Рагнвиндру досталось нехило — из-за погоды. — Пожалуйста. — Ладно. Кэйа не сопротивляется. Он никогда и не мог, в общем-то. Кому угодно, но точно не Люку. — Для начала, я хочу попросить прощения. Вчера я переусердствовал, был сложный день и, — Кэйа этот порыв души старается выслушать. Ему важно знать каждую мелочь о Дилюке, так что он довольствуется малым. — Это все не повод срываться на тебе и не оправдывает меня, я знаю. Прости. — Отлично, прощаю. Это все? — Нет! — Восклицает Дилюк, на доли секунд становясь похожим на себя юного. Такой импульсивный и дурашливый. — Нет, — мужчина откашливается и продолжает: — Ты сказал одну вещь, даже две. Я ведь никогда и не думал о том, что мы "просто спим", я тогда имел в виду другое. Наверное. — Стоило выражаться яснее, наверное, — передразнивает Альберих. — Да, стоило. Много чего стоило, я просто, — Дилюк с силой бьется головой о стену, и Кэйу дрожь пробирает. Зачем он так? — Я опять говорил с Джинн. Много говорил, и она сказала мне правильные вещи. — Надеюсь, разговоры с Джинн тебе помогают, — охота глаза закатить. Кэйа чувствует себя так, словно он в петлю попал. — Знаешь, я же никогда почти не спрашиваю о тебе, как ты? Что ты любишь и чем занимаешься. Не спрашиваю и о твоих желаниях, я просто чертов эгоист, — он жмурится и зарывается пальцами в волосы. Кэйе сейчас вообще сложно что-то понять, но сердце трепыхается с особой резвостью. Вот-вот в руки Рагнвиндра прыгнуть готово. В который это раз, интересно. — Я сам согласился на это все, нечего тебе беспокоиться, — Альберих хочет звучать безразлично, но голос предательски дрожит и останется только Архонтам молится, чтобы Люк не понял. — Ты не виноват в том, что у меня сложности с выражением собственных чувств, — качает головой мужчина. — Чего ты хочешь? — В плане? — Во всех, Кэйа. Чего ты хочешь? Ты сказал, что я не могу тебе этого дать, но что, если я постараюсь? Когда ты рядом, меня настолько переполняют эмоции, что я сдохнуть готов. Я просто думаю о том, что ты, — Дилюк оседает на пол, и Кэйу охватывает паника. Он сейчас спит, точно спит. — Что ты больше ничего не чувствуешь ко мне? Ты даришь свою любовь всем, — Рагнвиндр стискивает кулаки. — Но только не мне. Позволь, я… — Дилюк, почему каждый наш диалог такой? — Только и всего. — Ты говоришь те же самые слова, а затем все повторяется. Каждый раз, — Альберих вскакивает с места. — Каждый раз я надеюсь, что вот, сейчас-то лгать не станешь, сейчас все по настоящему. А потом ты приходишь и разбиваешь мне сердце. Снова. — Потому что вот такой я есть. Не могу без тебя жить, и обоим нам доставляю боль, — какая драма, какие актеры на сцене! — Почему я вообще ожидаю чего-то нового? — Альберих вздыхает судорожно. — Ты каждый раз смотришь на меня с ненавистью, стоит мне сделать что-то не так. Стоит мне попросить тебя остаться рядом или быть нежнее. Ты меня не любишь, Люк. — Я люблю. — Нет. Не любишь. Хватит сюда приходить и пользоваться мной. Ты уже ничего не исправишь, а я такими темпами до следующего года не доживу. — Да почему? Все же хорошо, у нас так всегда. Бывают взлеты и падения, это нормально, — торопливо говорит Рагнвиндр. — Падай где-то в стороне, пожалуйста. Я хочу тебя любить, но только безопасней. Безопасней для самого себя. Дилюк слушается. Он спешно уходит, с силой захлопывая дверь. Кэйа надеется, что больше он мужчину не увидит. Не услышит заученных уже наизусть слов. Только вот грехов у Альбериха уж больно много, и отмолить их все никак не получается.