~
1 апреля 2022 г., 11:02
Антон, быстро собравшись и взяв с собой небольшой рюкзачок, выбегает из дома, когда за окном ещё совсем темно. То ли пять, то ли вовсе еле-еле доходит до четырех часов утра. Парень спешит на остановку, его быстрый шаг переодически сменяется легким бегом, но вскоре он понимает, что это бессмысленно. Он замедляется и, выдохнув, якобы успокаивая волнение, неспешным шагом бредет по пустой улице города. Солнце только-только поднимается из-за горизонта, но на небе по-прежнему темно, и оно полностью усыпано звездами, словно родинками на теле человека.
В последнее время Антон открыл для себя новое хобби: каждый день, за пару часов до учебы, проезжаться в пустом вагоне трамвая по всем возможным улицам, наблюдать за пейзажами из окна, вдохновляться ими и наносить их на бумагу.
Прохладный свежий воздух размашисто пробирается в легкие, вызывает слабые мурашки. На улице пусто, ни единой души нет ни в одном переулке. Даже все пьяницы и наркоманы, безбашенные подростки и маньяки скрылись из этой темной пелены. В этом отдельный вайб: можно вообразить, словно ты на земле один-одинешенек, вселенная в твоих руках. Никто не подсмотрит за твоими действиями, никто не осудит, да и в принципе ничего не скажет. Потому что тихо. Потому что некому. Все нормальные люди, по мнению Антона, спят в своих кроватках, видят сладкие сны, или вовсе не видят… они отдыхают. А Антону не хочется. Его переодические бессонницы и странные пробуждения посреди ночи стали для него привычным, обыденным делом, традицией, даже в коей мере полезным занятием, ведь именно благодаря этому он открыл для себя прекрасный вид деятельности — рисование в транспорте, а именно в трамвае.
Однако все представления об одиночестве в спящем городе с визгом разбиваются о козырек остановки, как только парень видит перед собой нескольких бабушек и дедушек с огромными сумками, также ждущих первый, самый ранний трамвай. Антон часто задавался вопросом: зачем пожилым людям кататься по городу в пять утра, при этом таская с собой тяжеленные сумища? Кажется, это навек останется загадкой. Шастун привык видеть этих людей на остановке каждый день. С некоторыми он даже успел познакомиться в силу своей застенчивости и робкости, когда предлагал помочь поднять сумки в вагончик.
— Что ж тебя носит-то в такую рань!
Антон ничего не может, кроме как выдавить слабую улыбку на эту добрую брань одной очень общительной старушки. Она была невероятно низенького роста и полного телосложения, но ее доброе лицо всегда выражало только дружелюбие и некую заботу к каждому проходящему. Парню она понравилась сразу, с ней было легко завести пустой диалог, и порой, когда становилось скучно сидеть на лавочке и слушать один лишь шум листьев, она сама подсаживалась к нему и начинала о чем-нибудь расспрашивать. Разговоры с ней были легкими и непринужденными, от них невозможно было когда-то устать или нервничать.
— Нет бы спать, готовиться к учебе, а его носит черти куда! — язвит другая бабка с очень противным голосом. Она была полной противоположностью той, которая нравилась Антону. Худой, высокой, с грубыми чертами лица, тонкими черными острыми бровями и вечно недовольным выражением, словно обиженная жизнью. От этой старушки улыбка сразу же падает на пару с настроением, и Антон просто молча проходит мимо этих двух, не заостряя на них своего внимания, потому что не хочет конфликтовать, садясь на лавочку у остановки.
Остальное время проходит молча.
Антон наслаждался естественными звуками природы: шелестом листьев на длинных деревьях из-за ветра, стоящих на той стороне дороги, недовольными возгласами недавно проснувшихся птиц, летящих высоко в небе. Редко проезжающие на высокой скорости машины, которых со временем становилось все больше, постоянно приковывали взгляд парня.
И вот, наконец, через большое количество времени слышится долгожданный стук колес о рельсы. Все ждущие на остановке вдруг оживляются, сидящие на лавочках поднимаются, разминая затекшие конечности. Народу прибавилось, но не настолько, чтобы в вагоне трамвая была толкучка. Как раз таки там всем должно хватить места.
Трамвай не быстро, но уверенно подъезжает к остановке. Антон в предвкушении закусывает губу. За столь продолжительное время он только если устал ждать, но ни один глаз не дал ему знать о том, что хотется спать. Потому что не хочется, почему-то. Только потом захочется, когда он будет сидеть на паре по философии, не раньше.
Пропуская всех дам, следом по коротенькой лестнице, держась за перила, поднимается Антон. Он занимает свое привычное, излюбленное место рядом с поручнем у выхода, о который в любой момент всегда можно было облокотиться. И вот он, этот самый момент счастья. Момент, когда ты сам себе предоставлен. Своим мыслям, своей бесконечно богатой фантазии. Момент, когда держишь в руках небольшой блокнот с карандашом, взятые из никогда не разбираемого рюкзака.
Есть целых два часа, чтобы придумать что-то интересное. Порой, Антон создавал даже коротенькие бессмысленные комиксы, которые все равно никто и никогда не видел. Антон рисовал не для того, чтобы хвастаться рисунками с кем-то, или не делал их для кого-то. Он писал их для себя. Лично для себя. Он оттачивал навык рисования, любовался, критиковал самостоятельно свои работы. Сам решал, где и чего не хватает, сам находил недочеты и учитывал их в последующие разы. Потому что Антон знал: это его хобби, личное и неприкосновенное, которое ни во что большее не перерастет, которое никто и никогда не должен видеть.
В вагоне все молчат, каждый находящийся здесь глубоко погружен в свои мысли, как небо, затянувшееся тучами. Тишину нарушал лишь размеренный, приятный стук колес и редкий их скрип, происходивший только на поворотах транспорта. Антон смотрел в окно напротив. Его место ещё отличалось тем, что на его противоположности находилось большущее окно, в котором можно было разглядеть абсолютно всю красоту природы, а в силу роста Шастуна, ему никто и никогда не мешал это делать. Он любил именно этот трамвай, ходящий по особенному пути. В основном по загородным улицам. Там красивее всего: лесистая местность, эстетичные старые одноэтажные дома, толкающие на написание чего-то старого, с запахом деревни…
Поэтому в основном бабушки любили ездить именно на этом пути. Пенсионный возраст, работа у многих пожилых людей напрочь отсутствует, делать нечего, поэтому они уезжают в свои маленькие, старенькие домишки, решаясь заняться огородом и отдохнуть от городского шума. Была бы у Антона такая возможность, он бы тоже купил здесь домик и с удовольствием жил в нем… В этом спокойствии и умиротворении.
И вот, как только Антон поразмышлял о чем-то сугубо своем, рассмотрел темные из-за туч пейзажи за окном, вдохновился прохладной весенней погодой, его понесло рисовать… Он переодически поднимал голову, отмечал в небе какие-то детали, которые он благополучно переносил на лист бумаги. Это, как ни странно, успокаивало. Многие обыкновенно психуют из-за неровности линий или за неоправданные ожидания, рвут листы к чертям, клянутся себе больше не заниматься такой бесполезной тратой времени… А Антона успокаивало, расслабляло. Он никогда не гнался за качеством, масштабом своей зарисовки. Он просто рисовал так, как получалось. Криво из-за тряски трамвая, неаккуратно из-за неопытности рук, ведь это все неважно. Шастуна всегда привлекал процесс самой деятельности.
Блокнот(именно блокнот!) для рисования у Антона был не то, чтобы небольшим, а среднего размера. Переодически для сравнения он поднимал его перед собой и переводил взгляд с окна на получившуюся композицию, сравнивал, отмечал недочеты и исправлял их. Сейчас то же самое. Трамвай остановился на какой-то N-ной остановке, и Антон принялся за сравнение пейзажей. На так называемом холсте был изображен лёгкий рисунок, обрамленный теми же деталями из трамвая, что давались взору Антона при взгляде прямо, вдоль дороги расположились небольшие домишки, потрепанные временем, в самом низу в окне расположилась крыша машины, словно бы маниврирующая около трамвая, а на небе показаны грозовые тучи, и чем дальше, уже там, ближе к лесу, тем темнее они были показаны. На улице же, за окном вдоль дороги разлеглась березовая роща, уходя куда-то далеко-далеко вглубь. Среди густых зарослей была видна тропинка, и Антон уже начал задумываться над тем, чтобы изобразить на следующей, ещё пока пустующей странице березовую рощу, исследуемую человеком. На небе же разлеглись такие же серые тучи, предвещающие то ли сильный дождь, то ли слабую грозу. Важным для Антона сейчас было сравнить качество своего произведения, и реальность ясно давала понять, что, хоть и работы над качеством много, но уже достаточно-таки похоже. Антон обрадовался.
Когда Антон опускает блокнот на колени, транспорт возобновляет свое движение. Народу поубавилось, оставались пустующие места да пару бабушек, у которых дачи находились в самой глуши. Но здесь был единственный, которого Антон не видел в жизни ни разу. Сколько он проехал путей на этом трамвае, этого мужчину он замечает впервые.
Парень смотрит напротив себя и по его телу пробегают смущенные мурашки. Этот странный голубоглазый мужчина, также смотрящий прямо на него, показался Шастуну невероятно привлекательным, и он, словно бы сумасшедший, принялся за внимательное рассматривание черт лица незнакомца, что вызывало у того слабую усмешку.
Раньше внешность людей не особо притягала Антона. Он не любил их рассматривать, не любил запоминать, ему больше по душе было состояние на улице: непогода, закат или рассвет, заселенная местность или пустые поля, — это все было намного интереснее человека обыкновенного, однако этот мужчина с темными волосами, аккуратно убранными набок, с ярко-голубыми запоминающимися глазами, легко сравнимыми с кристаллами, с неидеальными, но все равно по какой-то причине красивыми бровями, розовыми, тонкими губами, с легкой, подчеркивающей молодой возраст щетиной, заставлял переменить свое мировоззрение.
Антон даже неосознанно начал спускаться взглядом ниже. Плавно очертил глазами шею незнакомца, ворот незастегнутой темной летней рубашки и темно-бордового цвета футболки под ней, спустился ниже… Запомнил, какие штаны на человеке, какая обувь, и отметил про себя, что каждая вещь здесь подчеркивает какой-либо достаток. Например, широкие плечи и ровная, но крепкая талия, широкие бедра, тонкие, неприкрытые одеждой, изящные щиколотки… Антон клянется про себя, что рассматривает этого человека только лишь в целях увеличить кругозор и когда-нибудь, лет так через двадцать, отбросить рисование пейзажей и приступить к портрету человеческого облика. Да-да.
На самом деле, Антону стыдно за свои действия сейчас. Он словно бы занимается чем-то личным, интимным, что должно было остаться никем не замеченным, однако все в точности да наоборот. Парень думает, что со стороны это могло бы показаться так, будто он взглядом не запоминает детали, а именно раздевает человека. Смотрит таким заинтересованным персоной взглядом, будто в его голове лишь одни лишь похоть и разврат.
Антон слабо встряхивает головой, выбрасывая из головы мысли, из-за которых на лице проступил еле заметный румянец. Он вновь располагает блокнот и карандаш в нужную для работы позицию и возвращается к мысли о березовой роще. И у него получается, вроде как, вновь погрузиться с головой в работу, позабыв о красивом, манящем к рассматриванию себя человеке. Правда, вскоре парень заметит, что человек на бумаге, гуляющий вдоль длинных и изящных берез, будет странно похож на того самого, встреченного в трамвае.
***
И на следующий день происходит ровным счетом то же самое, что и вчера. Антон, как ни в чем не бывало, в прекрасном расположении духа привычно катается по городу на излюбленном трамвае с самого рассвета, вдохновляется погодой и изображает что-то похожее на человека, встречающего рассвет на холме. Его по-прежнему настораживает, что в его некоторых зарисовках присутствует легкое, минимальное изображение человека. Он не старается его вырисовывать, не старается создать реалистичным, он попросту не загоняется, и либо рисует человека как кружочек и пять палочек, либо одной длинной закорюченной линией. Голубоглазый брюнет в его голове хранился долго. На парах Антон вспоминал его пару раз, а рука порывалась перенести фантазию на бумагу. Среди однокурсников и просто левых людей он постоянно словно бы замечал его, но это просто до больного разыгрывалось воображение. Антону казалось, что вот, он снова увидит его, решит познакомиться, но его нигде не было… А к концу вчерашнего дня все же получилось выбросить его из головы, заняв себя делами. Антон заставил себя зазубрить материал по нескольким предметам. Все же, скоро сессии, и на учебу забивать не надо, пагубное это дело. В этот раз на улице тепло и солнечно. Вчера накрапывал небольшой дождь, когда Антон на другом трамвае подъезжал к университету. Сейчас же яркие лучи пробивались из-под горизонта, рвались вытянуться выше, затмить собою все звезды, но пока лишь у них выдавалось затмить весь взор Антона, так как ослепительные лучи падали прямо на него. Народу стремительно меньше, чем было вчера. Настолько мало, что в вагончике трамвая сидит только Антон и еще дедушка лет восьмидесяти, остальные места пустовали. Постоянный стук колес старенького транспорта по обыкновению успокаивал нервы, натрепленные за вчерашний день, но Антон все равно психует, переворачивает лист и начинает сначала. Теперь он рисует мужчину. Красивые его черты лица отпечатались в голове ярким остатком, и сию минуту парень помнит все, вплоть до каждой неприкрытой родинки на левой щеке, переходящей на шею. Когда Антон делает первые наброски внутренностей трамвая и одиноко сидящей на твердом сидении фигуры, в трамвай заходит главный герой романа, воображаемого Шастуном. Голубоглазый сегодня улыбчивее, нежели вчера, словно бы погода на него так сильно влияет. Антон отчетливо помнит, что мужчина был хмур и серьезен, будто ехал на суд, а сегодня счастливый и веселый как ребенок, которому купили огромное мороженое. Красавец, как и вчера, садится напротив студента, и на его лицо мгновенно падают лучи поднявшегося солнца. Вот здесь Антон словно бы прозрел. Даже не теми словами… Он охуел! Незнакомый мужчина просто не-ве-ро-ят-но красив! Великолепен. Его темные волосы буквально блестели от солнца, как и привлекательные губы от слюны, пронзительные голубые глаза казались еще более кристальнее и светлее яркого дневного неба, а нос в профиль казался идеальным. Желтые лучи солнца падали на мужчину под таким углом, что создавали ощущение, будто перед Антоном самый настоящий ангел, правда крыльев не хватает... А вообще нормально то, что Антон пялится на незнакомого мужчину?.. Он даже и не замечает, как на листе бумаги оказывается что-то похожее на человеческое тело. Черты лица не сильно прорисованы, лишь поверхностно. Такое ощущение, будто Шастун рисует, не глядя на холст. Через какое-то время парень полностью погрузился в процесс. Да и настолько, что старался вырисовывать каждую детальку как можно точнее и аккуратнее, а при любой оплошности Антон смачно выругивался в мыслях, не нарушая людской тишины, брал ластик из рюкзачка и стирал чуть ли не все. Но он старался. Старался так, что высовывал кончик языка, словно бы это помогало, и непривычно положил ногу на ногу, чтобы была твердая опора за блокнотом. Это намного сложнее. Это не рисовать маленькие домики, а вокруг их и между ними обыкновенные высокие деревца. — Неплохой портрет, похож. Подаришь? — неожиданно раздается голос около Антоновского уха, отчего тот дергается и смущенно поднимает голову наверх, ища источник звука. Мужчина, чей готовый портрет был изображен на листочке блокнота Шастуна, стоял около поручня, готовый покинуть трамвай, однако все же обратил внимание на каракули парня. — Ээ.. аа.. — Опешив, Антон не сразу догадывается, что речь молодого человека обращена именно к нему. Только лишь направленные на него небесно-голубые глаза давали понять, что говорят ему. — Да, конечно. Пытаясь аккуратно оторвать неожиданно затрясшимися руками лист бумаги, Шастун продолжает думать о том, какой у этого мужчины красивый голос. Такой мягкий, бархатный, мелодичный, такой, который хочется слушать, кажется, вечно. Сообразив оставить подпись, парень быстренько расписывается в правом уголке листочка, и только после протягивает готовый рисунок мужчине. У Антона не получается думать, зачем незнакомцу его портрет, для чего, почему ему не плевать? — Спасибо, я поставлю это в рамочку, — зачем-то рассказывает о дальнейших действиях темноволосый, скептично оглядывая творение, а после улыбается яркой улыбкой. — Арсений, — протягивает он ничем не занятую руку для рукопожатия. Шастун, словно бы отсталый или просто тупой, не сразу догадывается, что нужно делать, чем смешит Арсения еще более. — Антон, — робко представляется парнишка, вытягивая руку в ответ. Ее мягко накрывает сухая, теплая ладонь и несильно сжимает, заставляя Антона облизнуть губки от смущения и приятных ощущений. — Вы очень красивы, Арсений, — не сдерживаясь, выпаливает первое, что всплывает в голове, Шастун. Арсений отстраняет руку, перед этим изящно и неспешно проведя пальцами по коже студента. Или ему показалось?.. В любом случае, это было невероятно приятно и вызвало у Антона учащенное дыхание и «бабочки в животе». — Вы очень стеснительны, Антон, — не остается в долгу мужчина, доставая из сумки шоколадку и протягивая ее Антону. Тот принимает ее и горячо благодарит. Мужчина возвращает свободную руку на поручень, чтобы не упасть при повороте трамвая, и отводит взгляд к загрязненным стеклам на дверях. Дедушка в самом уголке вагончика наблюдал за разворачивающимися перед его глазами действиями. Он видел горящие глаза Арсения, которые слишком внимательно наблюдали за стараниями Антона, когда тот пытался нарисовать что-то похожее на человеческий облик, психовал, снова пробовал вырисовать что-то, видел, как трясся Антон перед Арсением и утопал в недосказанности в силу своей робкости, видел, как Арсений хотел что-то еще предложить, но тоже промолчал. Молодежь пошла нынче очень стеснительная. Мало кто сделает первые шаги навстречу новым отношениям, будь то дружеские или романтические, мало кто будет стараться добиваться, выискивать. В основном все молча будут погибать в своих чувствах, но никогда не сознаваются об этом людям, играющим в этих чувствах важнейшую роль. И Арсений, несильно взрослый человек, молча вышел на нужной остановке под тоскливый взгляд Антона, такой грустный, но в этих глазах плескалось и счастье: его старания оценили и дополнили его шоколадкой! Возможно, они больше никогда не увидятся. Возможно, у Арсения исчезнет надобность ездить именно по этому маршруту, по которому всегда катается Антон. Возможно, они больше не заговорят. А возможно, Антон увидит Арсения снова. Не завтра, не послезавтра, а когда-нибудь. Возможно, кто-то из них возьмет контакты другого для последующего общения. Возможно, они станут самыми настоящими друзьями. Возможно, поймут, что это не то. Между ними не просто дружба. Возможно, Арсений решится на первый шаг и поцелует Антона в каком-нибудь далеком кафе, в самом дальнем углу. У них обоих есть чувства друг к другу. Неподдельные. Будь то обыкновенная симпатия, будь то влюбленность. Но она есть. И просто дружба для их отношений не подойдет. Отчего-то таинственный дедушка думает, что они когда-нибудь сойдутся, души их переплетутся и судьба станет тесно связана. Каким образом — остается загадкой.
