Самый счастливый день

      Мо Жань лениво открыл глаза и первым делом глянул на будильник: на часах слабым красным светом пять утра сменялись на шесть. Сквозь шторы пробивался редкий луч осеннего солнца, который так и хотелось смахнуть, как надоедливую муху, но чем бороться, Мо Жань предпочел перевернуться на бок, прижимая к груди теплое тело.       В нос ударил запах сливы и яблонь в цвету, и Мо Жань, не имея сил сдержаться, провел сухими губами по обнаженному плечу, мазнул по шее и оставил нежный поцелуй за аккуратным ушком. Под боком недовольно завозились, а потом из-под одеяла высунулась рука и нетвердо оттолкнула голову Мо Жаня. Озорно ухмыльнувшись, Мо Жань поймал тонкое запястье и горячо, влажно, совершенно распутно провел по изящным пальцам языком, вбирая их в рот и вызывающе посасывая. Возмущенный вздох — и вот его любовник зажат между горячим телом и кроватью, такой сонный и раскрасневшийся.       — Мо Жань… — подал голос Чу Ваньнин, но его слова тут же утонули в неторопливом, глубоком поцелуе. Каждый раз, когда его так целовали, в голове становилось совсем пусто — только сердце билось где-то в ушах набатом.       — Тише, — горячим шепотом произнес Мо Жань и игриво лизнул его нижнюю губу, вовлекая Чу Ваньнина в новый волнующий поцелуй.       Чужая широкая ладонь скользнула по бедру вниз и обхватила под коленом, пододвигая ближе, чтобы закинуть стройную ногу на сильную талию. От близости или негодования, но Чу Ваньнин только сильнее покраснел и уперся в грудь Мо Жаня.       — Мало тебе вечера? — с тяжелым вздохом спросил он.       — Сокровище мое, — вкрадчиво протянул Мо Жань, — тебя мало всегда.       А чтобы доказать искренность своих слов, он вжался возбужденной плотью в чужое тело; в тишине повис немой вопрос: «Чувствуешь, как ты желанен?» Чу Ваньнин весь легко задрожал и, прикусив губу, прикрыл глаза. Чувствовал. И тоже желал.       С его молчаливого согласия Мо Жань стянул с обоих нижнее белье. Сложно было поверить, что теперь он мог сделать это сам, своими руками; что Чу Ваньнин отдался ему и только ему, вытянул сердце из груди и положил перед Мо Жанем — бери, все твое; и Мо Жань сделал то же.       Белая рубашка, которая уже потеряла пару пуговиц в их любовных схватках, совершенно развратно задралась до груди, обнажив на свету мягкий живот и редкую россыпь родинок. Мо Жань знал каждую наизусть, языком считал их и соединял в безымянные созвездия множество раз. От них — к ребрам, которые спустя год домашней еды плавно возвышались, а не выпирали, обтянутые прозрачной кожей; потом вверх, к груди, где трепетало любимое сердце. Мо Жань оставил короткий поцелуй на шраме — когда-нибудь Чу Ваньнин расскажет, откуда тот взялся, — повел дальше: вновь к губам, заласканным и распухшим. Чу Ваньнин на незамысловатую ласку только коротко вдыхал через нос и отзывчиво вздрагивал, вплетал тонкие пальцы в жесткие волосы и хотел не то оттолкнуть, не то притянуть ближе, чтобы склеиться кожей и никогда не расставаться.       Распалив своего любовника, Мо Жань ненадолго отстранился — взять тюбик со смазкой. Чу Ваньнин все это время наблюдал за ним из-под опущенных ресниц: от тумбочки к кровати, а затем — наверх, туда, откуда на него с жаждой смотрели темные глаза.       Лба коснулись немного влажные губы, а затем снизу обдало прохладой: гель еще не согрелся, и по телу пронеслась волна мурашек. Мо Жань обхватил плоть Чу Ваньнина, свободно у основания и мягко сжимая под головкой. В тишине чаще проскальзывали томные стоны, глубокие и бархатистые, от которых у Мо Жаня напрочь сносило голову. Чу Ваньнин в его руках выгибался в спине, подаваясь ладони навстречу, цеплялся за чужие плечи, как утопающий за соломинку. А когда удовольствие стало невыносимым, он откинулся на подушки в ореоле иссиня-черных волос и плотно сомкнул глаза; ноги поджались и раздвинулись в стороны, невольно освобождая место для Мо Жаня.       Великолепно. В момент высшего наслаждения его возлюбленный был похож на божество, которое вознеслось до небес. Открытым и беззащитным, чистым и наивным. Словно далекая звезда на ночном полотне.       Когда оба немного остыли, Мо Жань склонился над Чу Ваньнином, в котором еще тлели искры безумного удовольствия, и крепко обнял, вдыхая аромат его тела.       — Люблю тебя, — сказал запыхаясь Мо Жань, — смерть как люблю. С первого взгляда понял: ты или никто. Только ты…       — Ты или никто, — эхом отозвался Чу Ваньнин. — Только ты, Мо Жань…       И этих слов хватило, чтобы Мо Жань вновь сгорел в любви к этому человеку. Утянув Чу Ваньнина в очередной поцелуй, он устроился между разведенных ног и вновь потянулся за гелем. Чу Ваньнин по наитию собрался перевернуться, чтобы легче перенести проникновение, но вместо этого Мо Жань удержал его за бедро.       — Если я войду в тебя, боюсь, мы опоздаем, — нехотя признался он, размазывая гель на всю длину. — Поэтому давай я просто…       — Опоздаем или нет — какая разница? Все равно последний день… — смущенно выдавил Чу Ваньнин.       — Хоть ты так и говоришь, золотце, — покачал головой Мо Жань и хмыкнул: — у нас все равно нет резинки. Так недальновидно, да?       Чу Ваньнин закатил глаза и хмуро уставился в стену. Мо Жань успел было надумать, что обидел его чем-то, когда услышал невесомое:       — Можно и без нее…       Мо Жаня словно пыльным мешком огрели.       — Прости, Ваньнин, мне послышалось, что ты…       Чу Ваньнин вспыхнул ярче спички и поспешно отвернулся, желая скрыть следы своего позора. А вот у Мо Жаня открылось второе дыхание. Закинув чужие ноги себе на талию, он проник двумя пальцами внутрь. После вечерних забав и утреннего оргазма тело Чу Ваньнина было мягким и податливым, как масло, принимая в себя без сопротивления.       К подготовке Мо Жань подходил с особым усердием: долго и тщательно растягивал Чу Ваньнина под себя, случайно или специально доводя того до пика. Вот только сам Чу Ваньнин не разделял его взгляды и часто подгонял, чтобы тот поскорее приступил к главному. Вот и сейчас, не выдержав и пары минут, он недовольно сжал лицо Мо Жаня и притянул к себе.       — Хватит. Входи уже.       Мо Жань, конечно, полностью понимал его нетерпение: самому хотелось засадить сразу и до самого основания, но все равно упорно оттягивал этот момент.       Мо Жань на пробу провел головкой по ложбинке до самых яичек и обратно, пару раз дразняще толкнулся в мягкий вход, раздвигая стеночки, но не проникая дальше. Мужчина под ним издавал задушенные всхлипы и тыкался лицом в шею, точно слепой котенок. Такого Чу Ваньнина хотелось приласкать, но еще больше — обидеть.       Чувствуя, что еще немного, и он просто-напросто взорвется, Мо Жань удобнее подхватил Чу Ваньнина под коленками и согнул едва не пополам. Когда внутри оказалась головка, оба облегченно-напряженно выдохнули горячий воздух и заглянули друг другу в глаза. Хотелось сказать так много, но почему-то именно в этот момент все казалось таким неважным. В конце концов, чистые эмоции оказались громче слов.       Мо Жань мало-помалу проникал глубже, туда, где самый жар и теснота, которые сводили его с ума. С виска сорвалась капля пота и упала на шею Чу Ваньнина, потерявшись в спутанных волосах. Это, а также его поджатые губы, закрытые глаза и неглубокая складочка между бровей так взволновали сердце, что Мо Жань не сдержался — обхватил Чу Ваньнина за затылок и прислонился лбом к чужому лбу, уверенно толкнувшись и заполняя собой.       Его. Только его. И только Чу Ваньнин.       — Только ты… — шепотом произнес Мо Жань.       

***

      Когда их утреннее безумие завершилось с громким вскриком Чу Ваньнина, Мо Жань обессилено упал сверху, крепко сжимая в своих руках и натружено сопя ему в ухо. Чу Ваньнин под ним закопошился и все примерялся, как бы скинуть с себя этого потного зверя, чтобы поскорее убежать в ванную комнату.       Такие развлечения им были не свойственны: обычно они просыпались в половину седьмого, наскоро собирались и мчались в офис. Повезет, если удавалось обменяться поцелуями в лифте, а если нет — довольствовались мимолетными касаниями и выразительными взглядами.       Удивительно, как обоих тянуло друг к другу с первой встречи, и так же удивительно, что осознали они это только спустя пять лет. С другой стороны, эти годы взаимного неудовлетворенного желания укрепили их чувства и дали толчок для самых смелых поступков.       Никогда бы Мо Жань не подумал, что, оказавшись на пороге ВТЦ наивным юношей из Китая, войдет в эти двери, чтобы однажды выйти из них раз и навсегда. Вместе с любимым человеком.       В офисе новость приняли неоднозначно. Пока коллеги Мо Жаня пожимали ему руку и давали любовные советы, начальство рвало и метало: как же, из компании уходят лучшие сотрудники, которых они сами поставили на ноги! Мо Жань только примирительно улыбался и разводил руками, а в мыслях давно был дома, в родной Сычуани, рядом с семьей и своим мужчиной.       Разумеется, Чу Ваньнина пытались отговорить: соблазняли повышением, деньгами, даже пророчили место среди директоров. Да и вообще, любые условия — только скажи! И Чу Ваньнин сказал. Попросил поскорее подписать бумаги, чтобы они с Мо Жанем успели собрать вещи и отдохнуть перед самолетом.       Твердый и несгибаемый.       Мо Жань едва не повалил его на стол директора, но вовремя одернул себя. Через пару часов они будут на пути в Китай, а потом можно хоть месяц не выпускать Чу Ваньнина из кровати.       Завалившись в лифт, Мо Жань оттеснил Чу Ваньнина к дальней стенке, а сам встал спиной к входящим. Чу Ваньнин ничего не сказал, только покачал головой устало, но уголки его губ немного приподнялись. Наконец лифт плавно скользнул вниз, быстро сменяя этаж за этажом: сто восьмой, сто седьмой, сто шестой…       Совсем скоро они снова вернуться в квартиру Мо Жаня. Может быть, если повезет и если Чу Ваньнин не станет слишком противиться, они смогут поваляться среди подушек и одеял. Просто обняться друг с другом и лежать так, вдыхая аромат любимого человека и слушая биение его сердца. Может быть, они немного задержатся: Чу Ваньнин обязательно начнет вырываться и кричать, что они опоздают на рейс, если не приедут за три часа до взлета, и вообще, Мо Жань, иди собирать вещи. А что Мо Жань? Он просто поцелует этого невозможного человека и послушно сделает все, о чем попросят. Даже больше. А когда они будут в самолете, Мо Жань возьмет плед и укроет их обоих, чтобы никто не заметил, как сильно Чу Ваньнин боится летать и как крепко он сжимает чужую ладонь, переплетя пальцы.       Но это будет только ближе к вечеру, а сейчас можно незаметно зарыться носом в худое плечо и легко-легко поцеловать, наслаждаясь тем, как очаровательно краснеют уши Чу Ваньнина. Мо Жань сунул руку в карман брюк и выудил оттуда новенький телефон, после чего экран приветливо загорелся зеленоватым светом.       Восемь часов сорок пять минут. Одиннадцатое сентября две тысячи первого года.       Самый счастливый день в жизни Мо Жаня.