Дешёвый порнофильм

      Чифую сломался, Чифую снова съехал с катушек, детальки у него какие-то опять в механизме разума заело и всё пошло в пизду. В общем, как и всегда, когда случается такое.       Переклинивает Чифую не часто, но метко. Может раз-два в год, и каждый — как снег посреди лета. Баджи знаком с Чифую Мацуно уже, наверно, года четыре, он точно не помнит: ощущение будто знали они друг друга всю жизнь. Эти сломы он чувствует заранее, в груди у него сердце ноет от какой-то неясной тревоги, мышцы выламывает, когда в поведении Чифую опять что-то меняется. Едва заметное для глаза обывателя, но меняется. Кейске почти физически может слышать лёгкий звон стекла, звук первых прошедших трещин, разрушающих целостность не только сознания Чифую, но и этого мира. Ещё треск, ещё. Как кувалдой по стеклу начинают бить, пока не разобьётся всё вдребезги, не разлетится на мелкие звенящие осколки. Лучше отойти — может ненакором зашибить. Баджи уже правда плевать. Он, мать вашу бессмертный, никак куском стекла его не убить. Вот ножом можно... Кейске уже пробовал на себе этот метод. Весьма болезненный, нужно сказать.       Иногда Баджи думает, что может это он случайно, по совершенной неосторожности или своей тупости сломал Чифую? Повёл за собой туда, куда совсем не следует, выбил последние остатки осознанности в логове Вальгаллы, прокуренным так, что не продохнуть? Может Чифую рассыпался на мелкие крошки тогда, когда у Баджи сердце остановилось на несколько секунд, прежде чем скорая успела подъехать? Ведь когда Баджи очнулся, Чифую уже был такой: скомканный какой-то, немного неуместный, не вписывающийся в общую картину мира, человеческого представления о вселенной. Как поломанная шестерёнка — механизм работает исправно, но вечно она мешает чёткому, беспрерывному ритму. Ну потому что, когда Мацуно неуклюже собирал себя из острых осколков, то кусочки сложил неправильно, не состыковал край к краю. Вот и сидел тогда в палате в первый день, когда Баджи пришёл в сознание, весь какой-то дёрганный, ломанный и неловкий. Со временем Чифую стал почти прежним собой, но даже так в мозгах у него уже что-то поломано, и это поломанное нечто иногда даёт конкретный сбой.       Например, как сейчас.       Огонь ластится к коже, хочет облизать щёки, подошву ботинок, пройтись языком по ободранным костяшкам рук. Чифую почти даёт ему это сделать, стоя на самой границе и смотря на пламя почти с ненормальным удовольствием. На языке всё ещё сладковато-металлический вкус крови. От него тянет блевать, но Кейске не может отвести взгляд от Мацуно: то ли из-за предосторожности, то ли из-за собственных желаний ломанных, впивающихся занозой под кожу. С волос капает дождь. В голове шум, ничего толком не слышно — это вой сирены или гул крови в ушах? Чифую смеётся. Даже несмотря на ситуацию, выходит это у него легко и заразительно. Баджи сам не замечает, как растягивает губы в непонятной улыбке. Мацуно оборачивается, делает пару шагов к нему, но останавливается и подхватывает с асфальта Пеке Джея, прижимая его к груди с какой-то трепетностью и нежностью. Кот ластится к хозяину, а потом языком слизывает каплю крови с мальчишеской щеки. Кейске отчего-то хочет оказаться на месте кота Чифую.       Мацуно вновь заливается в приятном смехе, а Баджи думает, что это какой-то дурдом.       Впрочем, он недалёк от правды.       Стирает с собственного подбородка чужую жизнь, слёзы, может кровь и дождь. Баджи, честно говоря, запутался. Взглядом мелькает на четверых парней, уткнувшихся лицом в асфальт. Кейске правда очень хочется надеется, что они живые — он не хочет вспоминать, что у одного пацан вместо лица просто месиво из крови. Чифую его успокоил, сказав, что любые травмы на лице всегда выглядят хуже, чем есть на самом деле. Баджи ему поверил на слово, в конце концов, Мацуно знает это на собственном опыте.       Сквозь шум сирен пробивается нетерпеливое мяуканье Пеке Джея, и он вырывается из рук хозяина, спрыгнув на асфальт и убежав куда-то, задрав хвост. Чифую провожает его взглядом, потом преодолевает последние четыре шага до Кейске и встаёт напротив него. Между ними едва ли четверть метра, а сердце Баджи застряло где-то поперёк глотки. Взгляд Мацуно цепкий и одновременно рассеянный, он метается по его лицу, останавливаясь на глазах, а потом спускаясь чуть ниже. Чифую облизывает пересохшие губы. Оба молчат. Секунда, другая, и Баджи или Чифую сделают что-нибудь. Нужно же что-то сделать, блять, наконец.       Однако это предвзрывная волна, прокатившаяся по телу тухнет, отходит опять вглубь, стоит Мацуно отвлечься на въезжающих во двор мусоров. Сирена их так завывает, что тело само собой готово сорваться с места, подальше от этого тревожного возгласа, заставляющего кровь гудеть в жилах, но ноги словно приклеены к месту.       Баджи всё ещё очень хочет надеется, что те парни живы. Чифую не надеется уже ни на что.       Всё равно вся жизнь их какой-то дешёвый клишированный порнофильм с отвратным качеством и визгливыми притворными стонами наслаждений от этой ебли с жизнью.

* * *

      Чифую сидит на кухне на шатком деревянном стуле, подобрав под себя ноги и ёжась. Холодно. За окном — гниение мира, слякоть, вязкость и неприятная тягучесть. В квартире: холод, колющий кожу, и пустой холодильник — мама уже второй день подряд забывает зайти в магазин. Чифую тоже забывает или не хочет просто. Иногда он сам себя не понимает, честно говоря.       Напротив за столом сидит Баджи. Понурый, немного сонный из-за сумрака комнаты в пасмурную блевотную погоду, когда тучи всем скопом собрались на Токио, так блядски тарабаня дождём по крышам и окнам. На улице никого нет — все по домам спрятались, прячась в холодным мрачных квартирах и полутёплых объятьях. Чифую и Кейске прятаться кроме квартиры негде: Мацуно-старшая вновь допоздна на работе, кажется, даже забыла о существовании собственного сына; Баджи-сан вроде пропадала второй или третий день подряд в гостях у подруги. А может и неделю её уже нет дома — Чифую не знает, но Баджи несколько дней ночует у него в квартире с тех пор, в поисках чего-то непонятного. Может тепла и уюта, может собственной матери. Они почти не разговаривают: просыпаются по утрам, когда солнце не может пробиться сквозь тучи и хмарь, мама Мацуно настойчиво залетает в комнату, будя их и отправляя в школу, уже через секунду исчезая в дверях в спешке на работу. В школу они не ходят уже четвёртый день. Всё утро проводят в каком-то подвешенно-сонном состоянии, выпивая кружку горячего чая и вновь заваливаясь на мягкий серый ковёр в комнате Чифую, бездумно пялясь на экран маленького телевизора. Новости, новости, плохая погода, дождь уже которую неделю, у кого-то опять обокрали квартиру, ток-шоу с престарелым вялым телеведущим и какая-то программа о здоровье для людей пенсионного возраста. Мацуно, кажется, выучил всё расписание программ уже наизусть за эти четыре дня.       Серость дней убивает их почти беспощадно и мучительно-тоскливо. Жёлтые опавшие листья валяются на асфальте мокрыми неприглядными ошмётками, утратившими свой цвет. Лужи расплываются на улице полотнами, затягивая тротуары и дороги, мокрые кроссовки вновь сушатся у еле работающего обогревателя после очередной попытки прогуляться. Промозглый ветер задувал под тонкую старую куртку, вгрызался холодом до самых костей. Чифую чувствует, что у него блядски дерёт горло после этой прогулки, а Баджи рядом шмыгает, соглашаясь на каком-то ментально-пространственном уровне не высовывать больше носа пока на улицу. Днём они идут на кухню пить чай, обжигающе-крепкий и отвратный, совершенно горький на вкус. Кроме чая кажется из еды у них ничего нет в последние пару дней. Из жалости Пеке Джей приносит им дохлую мышь и кидает сонному Мацуно на одеяло ранним утром. Чифую тяжело вздыхает и предлагает мышь Кейске. Тот опять отдаёт её Пеке Джею, и кот как-то укоризненно смотрит на них, прежде чем сожрать грызуна прямо в коридоре. Чифую опять идёт подтирать мышиную кровь со старого выцветшего линолеума. Вечером, часу в девятом, когда приходит Мацуно-сан, они сидят, обложившись учебниками и обречённо-бессмысленно пялясь в текст, понимая написанное буквально на уровне нихуя. Мацуно-старшая треплет их обоих по волосам, заметив, что они очень усердно готовятся к экзаменам, и вновь пропадает в своей спальне, без сил вырубаясь на неудобной скрипучей кровати. Перед этим она непременно напоминает Кейске, чтобы он не задерживался у них, а то его мама будет волноваться. Её почему-то нисколько не смущает, что Баджи уже пятый день спит у них на футоне в комнате Чифую.       Снова день, снова чай. Они не знают сколько времени: часы застыли уже полгода назад на полудне, а за окном неизменная серая хмурь, которая ночью лишь сменяется тьмой. Чифую опять обжигает язык, делая глоток чая; Баджи предусмотрительно дует, грея замёрзшие ладони о кружку. Дождь монотонно барабанит в стекло, оставляя мутные разводы. В квартире стоит тишина. Стены картонные: слышен ор молодожёнов на этаж выше, рёв их младенца, который уже полдня не может успокоится. Где-то за стенкой опять сосед смотрит порнуху: противные надрывные стоны, явно показушные, хрипы и пыхтенье. Звонок в чью-то дверь, звон разбитой тарелки у молодых, стонущие ругательства соседа-дрочера — тихо, кажется, здесь никогда не бывает. Серый неприглядный муравейник гудит, скрипит своей жизнью. А за окном снова дождь и в квартире холодно. Обогреватель опять еле работает, и из-под крана бежит который день подряд ледяная вода. На душе погано, слякотно и холодно — прямо как за окном.       Чифую смотрит на Баджи, и его звенящие голубые глаза подёрнуты какой-то тоскливой мольбой. Пеке Джей моется тёмным комком шерсти на облупившемся подоконнике на кухне. От окон веет промозглостью, и их давно надо было уже подклеить газетами: маме Чифую некогда, а возможно она этого не замечает; сам Чифую забывает или опять попросту не хочет-не может. Баджи бы заклеил, но не знает, есть ли у Мацуно дома скотч. Складывается непреодолимое ощущение, что его нету.       — Пойдём погуляем, кажется, погода улучшилась, — говорит Кейске, смотря как дождь за окном только усиливается, наверно, желая полностью размыть очертания этого мира. За стенкой всё ещё надрывно пыхтит сосед. Чифую молчит, допивая чай и обжигая нёбо.       Глухой стон. Ещё один.       — Пожалуй, ты прав, — он спускает ноги на пол, и холод тут же облизывает своим ледяным морозящим языком бледную кожу. Лицо Чифую, кажется, посерело за последнюю неделю, сливаясь цветом с окружающей жизнью. Ветер завывает за окном — его давно была пора подклеить, но руки не доходят. Скотча нет, настроения тоже, в груди под рёбрами — гниющая дыра, со слякотью сердца и мешаниной органов. В разуме: туман, назойливая дымка, через которую ничто не пробивается. В желудке только горячий чай плещется уже который день.       Визгливый стон громче обычно слышится за стеной. Чифую смыкает губы в тонкую полосочку и ковыряет неровно обстриженным ногтём отошедший уголок старых уныло-желтоватых обоев. На Баджи давят тоскливые, серые, однотипные стены и всё это. Он не выдерживает, хватает за запястье Чифую, тянет за собой к порогу, хватает их полусухие кроссы с обогревателя и кидает под ноги. Старается не слушать крики женатиков сверху, надрывный плач младенца и сиплые стоны. Мацуно как будто уже не с ним где-то в прострации, кажется, наоборот в этих звуках растворяется и окончательно теряется. На автомате натягивает кроссовки на ноги, не завязывая и пряча шнурки внутри. Чуть морщится:       — Мокрые.       — Похуй, потом высушим нормально, — бормочет Кейске, ощущая сквозь дырку в изношенном носке неприятную влажность в кроссовках. Накидывает куртку, матерится, когда старый замок заедает, он никак не хочет застёгиваться, а Чифую стоит уже выжидающе у порога в своей ветровке, которую, кажется, ветер будет продувать насквозь. Баджи очень хочется заставить натянуть его свитер, шапку или хотя бы шарф, но знает, что под дождём всё это вымокнет насквозь, неприятной бесполезной тяжестью оседая на теле лишними тряпками.       Пеке Джей проскакивает в подъезд за ними следом, ловко выпрыгнув на улицу сквозь разбитое на лестничном пролёте между первым и вторым этажами окно. Дверь они даже не запирают: в квартире кроме чая, еле работающего обогревателя и тусклых картонных стен, кажется, больше не осталось ничего.       Они выходят на улицу, и там нет никого. Только дождь и всё такая же блядская серая монотонность. Пару минут — и Чифую уже мокрый насквозь, с прилипших к лицу волос его скатываются ручейки дождя по коже. Кейске ощущает себя ничуть не лучше, когда футболка под курткой липнет неприятной мокротой к телу. Волосы застилают обзор и он откидывает слипшиеся мокрые пряди назад, шмыгнув носом. В кроссовках почти сразу же у обоих неутешительно хлюпает. Баджи как-то тоскливо думает о еле живом обогревателе в квартире. Может его можно как-то починить?       — Холодно, — замечает Чифую, и с кончика носа его срывается капля дождя. В глазах отражается унылая хмарь неба, а кожа серая-серая, что Мацуно сливается по цвету с асфальтом.       — Я знаю, — Баджи кивает, поворошив в голове лениво-тягучие мысли и кивнув сам себе, приходит к какому-то решению, найдя в полудырявом кармане ржавую монетку в пять йен. Подходит к припаркованным во дворе тесно-плотно машинам не первой свежести, выискивая старенькую блевотно-синюю тойоту с выбитой задней фарой — колымага того соседа-дрочера. Чифую с пробудившимся блестящим интересом наблюдает за ним: Баджи не видит, но чувствует этот взгляд на себе, когда он делает ещё один шаг к тойоте, прежде чем провести краем монетки резкую рваную царапину вдоль всей бочины машины. Авто заходится в визгливом крике — прямо также как и её владелец на грани оргазма. Баджи, блять, приходится слушать это каждый сука вечер примерно в одной и то же время. Причём порнушка на фоне ровно одна и та же, заезженная с выученными уже наизусть диалогами и фразами. Иногда, когда Чифую уже безвольно спит, ночью сосед устраивает второй сеанс разврата за стенкой. Кейске нахуй заснуть ночами не может, и слушает это в полной тишине, и сквозь серый холодный картон до него долетают обрывки диалогов, пока он лежит на тонком старом футоне на полу, не способный сомкнуть глаз. Порно оно же всегда не начинается сразу с траха и даже не с прелюдии. Оно, блять, начинается с ёбанного пятиминутного представления заёбанных во все отверстия актёров захудалой студии. Люди же не могут просто ни с того ни с сего начать трахаться — обязательно нужна предыстория, хоть и такая ломанная и невписывающаяся в общую картину от слова совсем. Почти каждую ночь:       — Здравствуйте, я хочу получить эту должность.       — Конечно, но знаете, вам нужно пройти одну проверку, прежде чем вы сможете работать в нашей компании.       — Без проблем. Что за проверка?       — Сейчас покажу.       А потом: стоны, ахи, едва различимое поскрипывание, наверно, офисного стола. Где-то на середине кто-то стучится в дверь, и парочка затихает на время, прежде чем некто не уйдёт, так и не дождавшись ответа. Сюжет прост как и во все времена, заёбан ровно настолько же, что блевать тянет с самых первых нот этой ломанной актёрской игры, как будто дрочеры, смотря порно, ожидают, что после последней фразы может произойти что-то другое, а не офисный трах на столе, под столом или где-нибудь ещё. Баджи противно, он каждую ночь пытается уши заткнуть, но это на самом деле не очень помогает: диалоги настойчивой заевшей пластинкой вертятся у него в голове. Кейске бы надоело дрочить на одно и то же, какого хуя этот долбаёб уже неделю смотрит это?       В глубине души Баджи надеется, что вой сигналки не дал сейчас соседу кончить и визгливо простонать на грани. Он с отвращением проводит ещё одну полосу, раздирая острым краем монетки покрытие. Потом на секунду задумавшись начинает выводить на капоте проклятое ёбаное «дрочер», не обращая внимание на сигналку. Чифую с огнём во взгляде наблюдает за ним, как и другие соседи блочных пятиэтажек, чьи окна выходят во двор: беспокоятся, не их ли это машина так завыла. Какие-то левые пацаны, вышедшие из подъезда, подваливают к ним, пихнув плечом застывшего рядом Чифую и рыкнув:       — Вы чё творите, выблядки?!       Они пьяны, судя по резкому тошнотворному запаху перегара. Баджи на шаг отходит от машины, проведя последнюю полосу в кандзи и оценив их взглядом: настроены укурыши были агрессивно. Кейске первый дал одному в морду, не дожидаясь, когда это сделают они. Чифую быстро подтянулся следом с удовольствием втягиваясь в драку. Дождь хлестал по лицам, шаг назад и Баджи выругался, наступив в лужу. С какой-то горечью подумал, что драки это тоже как порнуха: не могут начаться с чистого места без гребаного представления перед самым действием. Мацуно бы сказал, что это просто причинно-следственная связь, что всё не может начаться просто так, и на это должны быть причины. Но Баджи в рот ебал все эти причинно-следственные и половые связи. Блядская завязка во всём этом была совершенно ни к чему, когда и так всё понятно, что произойдет после. Если уж кто-то на кого-то быканул, то вряд ли все разойдутся мирно. Если уж девушке на собеседовании предлагают пройти загадочную проверку, то вряд ли она не будет ебаться через пять минут прямо в офисе с начальником.       Баджи сплёвывает кровь на асфальт и чуть трёт опухшую скулу. Скашивает взгляд на Чифую и тут же оттаскивает того срочно от парня, уже без сознания лежавшего на асфальте. Встряхивает Мацуно пытается привести его в чувства, уловить остатки разума, но тот уже ускользнул сквозь пальцы. Чифую слизывает с разбитой губы кровь, и Баджи не может оторвать взгляда от его лица, когда Мацуно улыбается так невинно со словами:       — Давай спалим машину этого уёбка?       И Баджи не может не согласиться с этим предложением, хотя соглашаться с идеями Чифую, которого опять разъебало — решение самое последнее, которое стоит принимать в своей жизни.       Жизнь неожиданно становиться менее уныло-серой, хотя на улице до сих пор льёт как из ведра и небо бесконечно хмурое. Это всё ещё напоминает ёбаный порнофильм, когда Баджи выкачивает бензин и им же обливает тойоту, поднося старую зажигалку ближе. Пламя вспыхивает незамедлительно, облизывая капот и через минуту охватывая всю машину. Где-то вдалеке слышится сирена то ли полиции, то ли пожарных, то ли скорой. На самом деле, Кейске думает, что не помешали бы все они и сразу.       Сосед-дрочер спохватывается поздно и выбегает из подъезда в расстегнутой куртке и тапочках лишь минуты через полторы, грузно приближаясь к ним. Баджи замечает, что рука того всё ещё поблескивает липким бледновато-белым. Чифую тут же выхватывает откуда-то из травы, увесистый обломок ножки от стола: кто-то выкинул, не донеся до свалки. Мацуно делает несколько шагов к соседу — сосед несколько десяткой шагов от него, через пару секунд прытко заскочив в подъезд. Чифую тут же выкидывает ножку обратно в траву и подходит к огню, пригреваясь. Резко пахнет палёным пластиком и кожей, обтягивающей сидения. Их это смущает не сильно.       Полиция приезжает ещё через минуту, а следом за ней: скорая и пожарные. Мусора, округлив глаза, сначала хватаются за пистолеты, налетев на них двоих и прижав к своей чистенько-белой машине. Ситуацию они оценили не совсем правильно: тут надо было не пару человек, а целый легион копов, чтобы усмирить бушующих у Чифую в голове демонов. Да и Баджи бы не помешало остыть. Щекой неприятно упирается в холодное стекло полицейской машины, пока по бокам лихорадочно-грубо скользят руки, ощупывая на наличие оружия. Зря ищут — в полудырявых карманах куртки у него только зажигалка и монетка ценой в пять йен. Чифую прижимают к машине рядом, видимо чересчур грубо заламывают за спиной руки, раз его лёгкую улыбку перерезает боль. Щелчок — наручники на руках обоих опоясывают непреклонным холодом запястья. Хорошо хоть, застегнули не на руках, заведённых за спину, а то было бы пиздецки больно. Чифую и Кейске буквально запихивают в машину на заднее сиденье, закрыв на замок двери. Передние и задние сидения отделяет перегородка с решёткой. Полицейские ещё пару минут суетятся прежде чем сорваться с места так, что Баджи хуярится виском о стекло, а Чифую от неожиданности боком заваливается на него. Шмыгает носом, а потом вновь тихо хрипловато смеётся. Баджи с сожалением в который раз думает об обогреватели в квартире. Серость будней и дождь их уже почти не волнует.       — Куда мы едем? — спрашивает Мацуно, откинув мокрую лезущую в глаза чёлку со лба. В глазах его всё ещё горит пламя подожженного авто.       — В лучшую жизнь, — Кейске вздыхает.       Лучшая жизнь встречает их грубой хваткой на предплечье и отделением полиции неподалёку. Потом: коридор, мокрые следы, тянущиеся за ними, и пустая камера общественного изолятора, со щелчком запираемая через мгновенье.       — Полицейский-сан, вы забыли снять наручники! — весело кричит вслед раздражённому копу Чифую, схватившись за холодную решётку и звякая наручниками, сцепленными на запястьях.       — Захлопнись, ублюдок, — цыкает мусор, плюхнувшись оформлять документы за стол, виднеющийся за стенкой так, что полицейский мог спокойно поднять голову и проверить порядок в изоляторе, а заключенные могли с ответной ненавистью наблюдать за ним.       Чифую с тихим смешком отлепляется от решётки, пока Баджи осматривается в полутёмном изоляторе: кроме них на одной из плоских неудобных лавочек дрыхнет беспробудным сном бомжеватого вида пьяница, с подбитым глазом. Мацуно подходит к Кейске ближе, всё его внимание обращая на себя. Между ними вновь электролизуется нечто непонятно-ломанное и обжигающее. Баджи думает, что может это к лучшему, что их забрали в ментовку: без сомнений сюда прибегут его мать и Мацуно-старшая. Он хоть наконец свою увидит спустя неделю. Тепла от неё уже не хотелось. Хотелось Чифую.       — Лучшая жизнь? — Мацуно улыбается, поймав шею Баджи в кольцо из рук, сцепленных наручниками, утроив локти на чужих плечах, приблизившись и почти повисая на Кейске.       — Лучшая, — поразмыслив, кивает Кейске, выдыхая ответ куда-то Чифую в губы и почти что уверенный, что тот его не слышит. Ну потому что Чифую снова подвисает, сверля взглядом обветренные губы Баджи, и мысленно находясь где-то не здесь. Звон, трещины расходятся по стеклу, прорезая вселенную или чей-то разум. Кейске как всегда не выдерживает, берёт кувалду и рушит эту непонятную преграду между ними, вместе с тем неловко целуя Мацуно. Поток чувств тут же захлёстывает его с головой, обдавая жаром и согревая.       Чифую жмурится, губы его отчего-то сухие и горячие, а с волос всё ещё капает вода. Его немного бьёт дрожь от холода, а мокрая одежда неприятно липнет к телу, не давая толком согреться. Баджи немного злит, что сейчас на запястьях у него наручники, и он не может толком обнять Мацуно, в поисках тепла. Правда и без того уже становиться значительно жарче.       Кейске думает, что это блядство какое-то, что это ёбаный порнофильм — засосаться в изоляторе. Банально, тупо, клишировано, главное только не потрахаться здесь же. Чифую сквозь поцелуи хрипло шепчет, что это просто напросто причинно-следственная связь, и никто трахаться не собирается. Ну, наверное. Баджи ломано-скомкано пытается уловить его обрывки мыслей: если бы не настала осень, если бы всю неделю не шли дожди и серость бы не давила на них, если бы они не прогуливали школу, если бы Кейске не жил у Чифую уже несколько дней и если бы не разговаривали, копя в себе какие-то весомо-невесомые чувства, то они бы не засосались в изоляторе, получается? Не, фигня какая-то.       Баджи прикусывает нижнюю губу Чифую до крови и едва слышного болезненного стона. Оба они уже не дрожали от холода и серой сырости дней.       В конце концов, вся жизнь просто грёбаная порнуха, и нет тут ни причин, ни следствия, потому что выглядят они так натянуто-излишне, что лучше как-нибудь вообще без них. Если уж трахаться, то просто потому что, если уж целоваться, то тоже не надо выжидать четыре года с момента знакомства, чтобы в конечном итоге засосаться в изоляторе вымокшими до нитки под дождём.       Баджи ебал в рот логику, а Чифую снова смеётся так легко-легко, что Кейске опять забывает, что это всего лишь дешёвый порнофильм, и совершенно по-дурацки верит, что такая жизнь — и вправду лучшая.       Одна, блять, из миллиардов других, и несомненно самая лучшая.