падение

      Дождь заканчивается к вечеру.       Мутно-серое небо проясняется, на смену приходит удивительная чистота с первыми звездами и небольшой луной у горизонта, постепенно поднимающейся к зениту. Становится темнее, и запах свежести заполняет мокрые от дождя улочки города, ставшим главным прибежищем монстров, освобожденных из ловушки Подземелья. Ничего не было абсолютно легким, конфликты вспыхивали по разным, иногда пустяковым поводам, но данностью оставалось то, что люди и монстры притирались друг к другу, переставали видеть друг в друге нечто... опасное и чужеродное, начиная принимать нынешнее положение дел. Королевской семье вместе с видными деятелями расы монстров необходимо было сделать еще многое, но ясно, что долгожданный мир наконец-то настал.       Гастер глядит на опустошенный город и кусочек безграничного неба из окна посмурневшей кухни. После долгой работы с некоторыми исследованиями, оставшимися заброшенными из-за начала проекта о разрушении барьера долгие десятилетия назад, мужчине хочется отдыха, так что ожидаемым решением оказывается чашка сладкого чая, одиночество и наблюдение за Поверхностью. Последнее до сих пор кажется чем-то нереальным. Ученый потратил целые года на то, чтобы разрушить барьер, и в конце концов нашел подобие смерти в результате, а теперь он спокойно живет на Поверхности со своей семьей, занимаясь исследованиями и помалу интегрируясь в человеческое общество - в основном за счет контакта с человеческим научным сегментом. После долгого заключения в Пустоте впору сомневаться, не сошел ли он с ума от осознания своих ошибок, и не является ли все вокруг искусной подделкой, галлюцинациями отчаявшегося разума, однако Гастер являлся человеком фактов и рационального познания. Все вокруг - реальность, и с этим нужно было просто смириться и идти дальше. С новым шансом.       Хлопает входная дверь. Мужчина едва заметно улыбается и встает из-за стола, выходя навстречу зашедшему в дом монстру. Новый шанс включал в себя и семью, ценить которую Гастер, к сожалению, начал лишь после Пустоты.       - Как работа в посольстве, Папирус? - в прихожей ожидаемо находится его младший сын. Изменившийся до неузнаваемости - он теперь едва ли не выше собственного отца, а ведь был совсем крохотной косточкой, когда Гастер исчез - но остающийся тем самым искренним и добрым монстром, которым и был в детстве.       - Очень хорошо, отец. Наши отношения с человеческим обществом становятся все лучше и лучше, - устало, но довольно отвечает Папирус, снимая верхнюю одежду. - Король вскоре возвращается с саммита, так что я смогу чаще бывать дома. Как ты? У тебя, кажется, новый проект? Кстати, доктор Альфис просила передать, что хочет обсудить с тобой какие-то жутко сложные научные штуки на следующей неделе.       - Пока что ничего определенного, но проект кажется многообещающим. Он связан с моими прошлыми работами, и, думаю... Впрочем, не к спеху. Спасибо, что передал слова доктор Альфис. Однако, как я помню, она находится в отпуске из-за свадьбы?       - Возвращается к четвергу и сразу же приступает к своим обязанностям. Удивительная и вдохновляющая любовь к работе! - восклицает воодушевленно он, на что Гастер чересчур мягко и открыто улыбается - и это не остается незамеченным Папирусом. Звезды, иногда и правда не верится, что его семья здесь, рядом с ним, готова принимать и отдавать заботу. - Как насчет ужина? Санс ведь дома?       Гастер следует за младшим сыном на кухню, продолжающим говорить и задавать вопросы. Щелкает выключатель, и яркий свет разгоняет вечерний мрак, а после помещение заполняется звуками - хлопают дверцы холодильника, жужжит бытовая техника, из открытого окна доносится шум проезжающих машин. Дом оживает.       - Я не видел его уже около недели, честно говоря. Редко выходил из мастерской. Разве он не работает вместе с тобой в посольстве? - мужчина усаживается за обеденный стол и возвращается к покинутой чашке чая. То, как Папирус на миг вздрагивает и застывает, он воспринимает с нарастающей тревогой. С Сансом ведь все в порядке?       - Нет, нет, Санс... Не работает. Наверно, сегодня мы поужинаем вдвоем. Брат вернется к утру, я думаю.       Гастер замолкает, обдумывая чужие слова. Не работает? Конечно, Санс прекратил научную деятельность - он узнал об этом в первые дни своего возвращения и до сих пор иногда возмущенно думал о том, почему все так сложилось, однако в остальном он был уверен, что какая-то работа у него есть. Конечно, не Королевский ученый, как считал Гастер, но его сын просто не мог не добиться успеха в любопытной ему сфере. Просто... возможности не подвернулось расспросить подробнее об этом.       И где же тогда Санс пропадает до утра так часто, что Папирус не считает должным начинать волноваться?       - Чем же он занимается, в таком случае? Кем он работал раньше, по крайней мере? - допытывается с излишней строгостью Гастер. Младший скелет явно находит это напрягающим, ведь его голос вот-вот готов сорваться:       - Когда как. В первые годы перебивался случайными работами, потом мы вместе устроились часовыми в Сноудине. Он брал дополнительно смены в Вотерфолле и Хотленде, занимался временами еще чем-то... Слушай, пап, Сансу нелегко приходится, давай просто оставим его в покое.       - Санс ушел с работы в Лаборатории, не написал ни одной научной работы за эти года, а теперь вдобавок узнается, что он растрачивал свои способности на пост часового в снежных лесах, а сейчас вовсе прохлаждается? И ты просишь меня оставить его в покое? - тон Гастера начинает подниматься. Некоторые слова он произносит на амальгаме, как делал это обыкновенно будучи раздраженным, что заставляет Папируса воскликнуть в ответ:       - Я был часовым, папа! И это было моим выбором - идти в армию, а не науку, как вы с Сансом! - крик повисает в воздухе. Ладони Папируса сжаты в кулаки, лицо нахмурено, и только это, кажется, вызывает в Гастере что-то наподобие стыда. Скелет выдыхает и продолжает усталым голосом: - Папа, мы просто жили так, как нам удавалось. Я был едва ли не ребенком в то время, когда ты исчез, и ты даже не представляешь, сколько всего Санс сделал и чем пожертвовал, чтобы вырастить меня. Ты должен гордиться тем, какую работу проделал Санс в твое отсутствие. У него уже давно проблемы, и ему не нужны лишние конфликты по поводу... по таким глупым и бессмысленным поводам.       Возможно, в чем-то Папирус был прав. За десятилетие в подвешенном состоянии Гастеру удалось смириться с тем, что жизнь сирот для его сыновей - сугубо его вина и ничья больше. Только там, в Пустоте, все казалось отдаленным и едва ли существующим - он просто не видел разбитых улыбок Санса, выбравшего в качестве самозащиты юмор на грани отчаяния, не знал, как Папирус проживал осознание исчезновения отца в пятнадцать лет, не мог понять, что его дети остались без каких-либо средств к существованию после того, как Королевский учёный вместе с ведущим отделом исчез, и следом за ними исчез и центр исследований. На Санса свалилась неожиданная ответственность в виде воспитания младшего брата, так что излишним было ожидать, что он продолжит заниматься исследованиями вместо поиска оплачиваемой работы. И... Гастер не мог отрицать ту роль, которую он сыграл в потери Сансом любви к науке. Его несколько некорректное поведение в последние годы подточило не только психическое состояние сына, но и повлияло на его отношение к отцу - за все время с момента возвращения мужчине ни разу не удалось услышать от старшего сына чего-то большего, чем сухое "Гастер". Говорить Сансу о том, что он разочаровал его, на самом деле едва ли не последнее, что он должен был сделать после возвращения к жизни.       И все же.       - Скажи мне правду, Папирус. Какие у него проблемы и где он сейчас? - требовательно спрашивает скелет, сверля тяжелым взглядом обернувшегося к нему спиной сына. Плечи у Папируса содрогаются, когда он обреченно отвечает:       - Я не хотел, чтобы ты об этом знал, папа. Ты ведь... начнешь ругаться на брата, не так ли? Пожалуйста, будь с ним мягче, я знаю, что ты возлагал на него надежды, но, звезды, Санс ведь столько всего сделал и...       - Папирус.       - Он у Гриллби, - отвечает совсем тихо Папирус. Гастер непонимающе хмурится - Гриллби запоминается ему лучшим другом Санса, так что какая проблема может быть в том, что они проводят время вместе? - У него алкоголизм, папа. Санс в запое последнюю неделю.       Город пуст. Прошедший дождь смел с улиц всех тех немногочисленных людей, которые имели пристрастие к ночным прогулкам перед сном. За прошедший час дороги успевают высохнуть, но в воздухе все еще висит ощутимая влага, а на асфальте то тут, то там заметны лужи и пятна воды. Привычного к жаре Хотленда Гастера повышенная влажность заставляет зябко ежиться и сгибать пальцы в попытке удержать тепло, задевая идеально круглые дыры в ладонях. Сотни лет жизни дают о себе знать в подобных мелочах - едва заметная ноющая боль в костях и излишняя капризность, не присущая его годам. Отогнать мысли о том, что Падение настигнет его через десятилетие-другое с течением времени становилось все сложнее - перспектива вновь потерять возможность видеть семью, если говорить откровенно, неподобающе сильно ужасала его. Скорее всего, подобная эмоциональность была лишь последствием пребывания в Пустоте, и особого внимания уделять этому попросту не стоило.       Слова Папируса оказываются правдой, как бы ему не хотелось убедиться в обратном - еще за десяток метров Гастер замечает низкорослую фигуру в переулке, прислонившуюся к стене бара Гриллби. Скелет замедляет ненадолго шаги, окидывая сына цепким взглядом, отыскивая какие-либо признаки опьянения. Впрочем, Санс останавливает это, взглянув на него холодно и ничего не сказав, после чего возвращается обратно к созерцанию неба.       Гастер застывает рядом с Сансом, точно так же прислоняясь к кирпичной стене и поднимая голову к небу. Внутри он чувствует себя тяжело.       - Алкоголизм, значит? - беседу, очевидно, стоило начинать совершенно другим образом. Однако внутри Гастера все еще клокочет тихая ярость, горькое разочарование и в какой-то степени даже беспомощность - поэтому он не может удержать свои эмоции в узде, позволяя откровенному злому сарказму проявиться.       - Последние надежды рухнули, не так ли, старик? - отвечает Санс без запала. Его слова звучат откровенно вымученными и усталыми, в любой другой момент это бы заставило Гастера ощущать вину, но сейчас он воспринимает лишь неприкрытые издевательские насмешки.       - Ты должен был стать следующим Королевским учёным, - сощуривает глаза Гастер, глядя на беззаботное выражение лица сына. Тот даже не удосуживается взглянуть на него в ответ.       - А стал безработным пьющим мешком костей, - из Санса вырывается тихий смешок. - Жалкое зрелище.       - Ты сделал это назло мне? - спрашивает Гастер то, что интересует его с первой секунды. Мог ли Санс бросить науку, отказаться от места Королевского учёного, о котором грезил, будучи ребенком, только ради того, чтобы доказать отцу, что он не такой же? Что он не позволит себе той сомнительной морали, к которой по итогу пришел Гастер в своих исследованиях? В голове его раздаются некоторые фразы из прошлого, сказанные Сансом в их последней ссоре перед испытанием машины, связанной с Ядром. "Я никогда не стану таким же манипулятивным, эгоцентричным и жестоким ублюдком, каким стал ты в погоне за величием!", "Терпя твое поведение, я был идиотом. Мне нужно было оставить тебя еще тогда, когда ты впервые позволил себе использовать на мне магию", "Ты жалок, Гастер, и я больше не собираюсь потакать твоим желаниям только из-за того, что ты мой отец".       - О, не будь таким самодовольным. Ты едва ли не последний монстр, о котором я думаю.       - Машина в вашем доме говорит об обратном, - Гастер бьет точно в цель, так же, как и привык - по самому уязвимому месту, заставляя собеседника потеряться. И ему это удается прекрасно, ведь с лица его сына моментально стирается пренебрежительная усмешка, сменяясь гримасой чистой, холодной ярости. Он думает, что Санс смешон в своей попытке показаться более сильным, бесчувственным и независимым, чем есть на самом деле, когда его привязанность к прошлому очевидна, но, конечно же, как и во всех прочих делах, связанных с семьей, Гастер совершает фатальную ошибку в суждениях и выводах.       - Не зазнавайся, Гастер, - ярость сходит волной так же быстро, как и появилась. Что ж, хотя бы эмоции он стал контролировать лучше, думает скелет. Ему невдомек, что это далеко не результат здорового роста личности. - Ты не был нужен конкретно мне. Сейчас для меня ты лишь ошметок прошлого - изредка раздражительный, но вполне терпимый.       - Все ради брата, как и всегда, - произносит задумчиво старший. Привязанность Санса к Папирусу начала озадачивать его еще в первые дни возвращения, стоило ему прожить вместе с ними в одном доме совсем немного. Не великая тайна, что и в детстве он относился к младшему брату бережно и с огромной любовью, но с годами, похоже, эти братские обыкновенные узы переросли в откровенную нужду. За недолгое время наблюдения Гастер пришел к одному выводу - Сансу младший брат нужен точно так же, как воздух человеку и свет растению. Без него он зачахнет, погибнет, потеряет ориентир по жизни, опустит руки и прекратит старания, ведь жить для самого себя его старший сын разучился. Как монстр, который всю свою жизнь чурался отношений, находя их чересчур навязчивыми и обязывающими, Гастер не знал, что он чувствует более - страх или интерес к подобному занимательному отклонению в личности, столь похожей на его собственную. Но что-то он упускал. Сверлящее, зудящее, неприятное чувство в сознании, заставляющее его испытывать странное чувство сожаления.       - Готов терпеть даже того монстра, что едва не убил тебя - лишь ради игры Папируса в семью. Не знаю, достойно это уважения или презрения.       - Не тебе судить уж точно, каменное ты ископаемое, - фыркает его собеседник.       Их тихий, едва не искрящийся от напряжения разговор на задворках бара продолжается более десяти минут. За это время на улице не появляется ни одной души, чему Гастер несказанно рад, ведь иначе у Санса появился бы весомый повод уйти от нежеланных вопросов. Впрочем, не то чтобы он и особо был против - иначе бы покинул его общество еще в самом начале. Держало ли его здесь все же присутствующая остаточная память о прошлом или же что-то иное, что-то, недоступное старшему скелету, чего он не был в силах заметить? Иной монстр для Гастера - это типичное поведение, реакции и механизмы, и сыновья исключением не стали. Из отвлеченных абстрактных понятий эти сухие личности иногда перерастают либо в нечто более личное, как Папирус, либо по-научному жестокое и единственно доступно любовно для него интересное, как Санс. Интерес - это ведь достаточно для любви?       Подобные размышления заставляют Гастера сжать челюсти крепче в раздражении. Он всегда прекрасно осознавал и с неизбежностью принимал тот факт, что привязанности когда-нибудь обязательно приведут его к погибели. Ему уже довелось однажды умереть из-за существования чувств к семье, но готов ли он во второй раз позволить себе ту же ошибку?       Ответ, к его сожалению, очевиден. На старости лет и он обрел столь низменно слабые места.       "Не смешно ли это, Ваше Величество? Ведь я уверенно отрицал даже возможность этого исхода"       - Так что же? Что именно послужило причиной твоих проблем, Санс?       - Гастер, знаешь, мне, на деле, плевать на тебя, - Санс за всю беседу впервые отвечает на его взгляд - на лице его не найти ни отпечатка веселья или усмешки, лишь обнажившаяся пустая основа, пугающая окружающих откровенной и голой разбитостью. Старший скелет испытывает интерес напополам с горечью, ведь сын наконец сбрасывает приевшуюся маску уверенного в себе шута, показывая всю ту боль и отчаяние, о которой он уже давно догадался. Но в следующий миг правая глазница Санса вспыхивает синим, что бликами расходится по кирпичным стенам в ночи. Стоит Гастеру осознать, неприсущий ему суеверный ужас обхватывает его в своих тисках. - Ты сам не представляешь для меня никакой ценности, но сам факт твоего возвращения... Это что-то новое. Я бы хотел в этом разобраться, но знаю, что попытка будет тщетной - скоро им наскучит эта игра.       - Ты судья, - он игнорирует бессмысленное сотрясание воздуха, переходя без замедлений к главнейшему вопросу. Словно паззл складывается в голове Гастера - вот, откуда у его сыновей столько финансов, вот, почему Санс оказался сломанным к его возвращению, вот, почему он испытывал острое чувство неправильности в окружающем мире. Асгор сделал его старшего сына чертовым судьей.       Раньше Асгор отвергал саму концепцию существования монстра с подобной неподъемной ответственностью.       - Даже не слушал меня. Довольно глупо, - бормочет Санс, после чего синие всполохи исчезают, погружая место обратно во мрак. Он совсем не обращает никакого внимания на напряженную позу отца, словно готового к сражению, возвращаясь к беззаботному поведению. - Я, кстати, ожидал от тебя чего-то большего. С подобными аморальными идеями и чувством вседозволенности уровень насилия у тебя удивительно мал.       - Как ты стал судьей?       - Как оказалось, применение насилия для меня более подходяще, нежели лабораторные опыты. Дурные гены, возможно.       - Не время строить из себя дурака, - презрительно выплевывает скелет, пытаясь собрать воедино разлетающиеся мысли. Отмахиваясь от опасений, Гастер хватает собеседника за кости плечевого сустава и грубо подтягивает к себе, игнорируя, сколько боли приносит своими неаккуратными движениями - отец смотрит на сына сверху вниз, указывая настоящие роли. Первым стремлением Санса становится желание смахнуть чужую ладонь и вызвать несколько бластеров - как иронично было бы уничтожить монстра его же изобретениями - но с трудом он отказывается от привычек, взросших на благодатной почве вечных битв с ребенком, и с остатками затухающего интереса ждет, каким же будет следующий шаг Гастера. Раньше он позволял себе такое неподобающее ему поведение лишь в моменты сильнейшей ярости, направленной, обыкновенно, на старшего сына. Роли и правда меняются лишь незначительно. - Когда я задаю вопросы - ты отвечаешь. Ты невероятно слаб, так почему король избрал тебя своим судьей?       Знакомые интонации царапают что-то внутри черепа Санса, что-то, что долгое время было погребено под литрами дешевого, но действенного алкоголя, провальными защитными механизмами в виде рационализации и отрицания, образами разлетающегося по заснеженному лесу пепла с зацепившимся за ветви алым шарфом, харкающего кровью ребенка с пробитым заточенной костью легким, полыхающим зданием бара Гриллби и лоз, сдавливающих дорогих ему монстров. Это что-то всегда существовало внутри него, но он отворачивался от этого, оправдываясь более высокими целями, более значимой опасностью, более важными делами. Детские травмы, напевает с насмешкой голос внутри. Каким бы взрослым и серьезным ты не был, жестокие события, которые ты пережил, будучи ребенком, все равно вернутся к тебе.       Доказательством является его отец, стоящий над ним точно так же, как было это десятилетие назад, во времена экспериментов с решительностью, человеческими душами, попытками узнать, насколько далеко простирается эта иллюзорная идея "во имя расы монстров". Даже несмотря на то, что Санс собственными руками столкнул отца в Пустоту, он снова здесь и готов растоптать окончательно хрупкий, держащийся лишь за счет безграничной любви к Папирусу, внутренний мир сына.       - Когда ты упал, - сухим, тихим голосом начинает Санс, пряча взгляд от привычной требовательности в чужих глазах. - Мы оба стали аномалиями. Тебя расщепило, со мной поступили изощреннее. Моя душа, едва живая после всех твоих провальных опытов, тоже вступила в контакт с Пустотой. Результатом стали некоторые... преобразования, позволившие мне отвечать насилием на насилие.       - Довольно... занятно, - произносит рассеянно Гастер, ушедший, видимо в свои мысли, как и делал это постоянно, когда стоящая идея захватывала его. Санс с раздражением стряхивает с плеча ослабевшую чужую хватку, резко поправляет одежду и отходит на несколько шагов назад, упираясь спиной в стену. В чужом голосе вновь проскальзывает то знакомое, что Сансу не нравится совершенно, ведь он на собственном опыте знает, что такие "занятные идеи", касающиеся живых монстров, никогда не заканчиваются ничем хорошим. Только за счет них уровень насилия у Гастера и существует.       - Даже не задумывайся, - он не пытается скрыть откровенную угрозу. Неуютная, тягучая атмосфера скапливается вокруг, в насмешку словно напоминая о прошлом, от которого отделаться не так легко - хотя казалось, если ребенок в любом случае сбросит временную шкалу, что мешает Сансу избавиться от досадной ошибки в виде неожиданно вернувшегося Гастера? Вероятность, что он вновь выберется из Пустоты, близка к отрицательным значениям - сколько сбросов скелет пережил, и нынешняя шкала единственная, где ошметок прошлого вновь напоминает о себе. Папирус. Все, конечно, упирается лишь в чувства младшего брата, остающегося последним ценным, что было у Санса. - Ты никогда больше не притронешься ко мне. Никаких опытов, никакого ассистирования. Моя позиция не изменилась.       - Но сможешь ли ты мне противостоять? Сейчас под рукой нет модифицированного Ядра, чтобы столкнуть меня в Пустоту, - тихая усмешка звучит во фразе Гастера. Санс хмурится, когда ему напоминают, на чьих руках лежало убийство, но за тысячи прошедших им сбросов те события перестают волновать его хоть немного. Как и Гастера, впрочем. Они оба пережили слишком многое, чтобы теперь уделять излишнее внимание тому факту, что они пытались убить друг друга. Дела прошлых жизней, ничего более.       - Можем попробовать, если желаешь, - пожимает беспечно плечами Санс. Фальши или бравирования в его уверенности не найти, и собеседнику, всегда проницательному к чужим эмоциям, этого заметить труда не составит. Способности его голые, состоящие из одного каркаса, ничего бы не стоили без должного опыта, но именно его ребенок подарил ему сполна за столько битв. Гастер силен, Санс не спорит, ему не раз приходилось знакомиться с его холодной расчетливостью в боях - и воспоминание о том, как ослабевшая душа с десятыми долями очка здоровья билась в чужих пальцах, испытывая боль более от преданной слепой любви, нежели от боли настоящей, в его памяти до отвратительного живо даже сейчас, по прошествии десятилетия - но, отмахиваясь от детского страха, можно было с уверенностью сказать, что на этот раз Санс не проиграет. Он в этом не сомневался.       - Всегда есть обходные пути, не ты ли мне об этом говорил, сын?       Детский, неподобающий взрослому монстру страх, который показывает его сын, стоит в разговоре промелькнуть едва существующему намеку на угрозу Папирусу, ненадолго отрезвляет увлеченного неизвестностью Гастера. К Сансу его привело желание узнать ответ на вопрос, какова его собственная роль в нынешних его проблемах, но свелось все вновь к фанатичной любви скелета к науке и загадкам, что она способна преподнести. Пустота таинственна и сложна, о ее существовании догадывается лишь малое количество ученых, а им двоим довелось лично встретиться с ней. Гастер провел неизвестное количество времени, будучи расщепленным, и за это время даже он склонился перед болью, которую Пустота доставляла, отказавшись от мысли разгадать ее секреты, отказавшись от собственной личности. И теперь перед ним стоял еще один перспективный объект, который благодаря ней смог со своими жалкими статистиками, испорченными Гастером, стать судьей. Как он мог отступиться от столь сильного искушения?       Отказаться от прошлого невозможно. Не такому, как он, меняться и стараться стать лучше или искупить свои грехи.       - Рука не поднимется. Ты любишь Папируса, - даже для самого Санса абсолютно ясно, что подобные глупые аргументы не имеют под собой никакого основания. Любовь к семье? Гастер предал ее, отказавшись от младшего сына и перестав воспринимать старшего как отдельную, самостоятельную и независимую от него личность. Для него теплые чувства и привязанность не значат ничего, ведь он с удивительным знанием дела затаптывает их, прячет в закоулках души, делает все, лишь бы они на пару с совестью не тревожили и не мешали его работе. Санс всегда знал, но никогда не воспринимал.       - Можем попробовать, если желаешь, - повторяет Гастер чужую реплику с с издевательскими услужливыми интонациями.       Санс ненадолго застывает на месте, обдумывая ситуацию и гадая, как поступить дальше. Взгляд его, загнанный и затравленный, словно у дикого зверя, попавшегося в руки к охотнику, забавляет отца. На этот раз он с интересом ожидает следующих действий на их личной арене словесных препирательств, которые вскоре вполне могут перейти к физическому насилию. Им ведь не впервой.       Для него, марающего руки едва ли не каждую линию, созданную ребенком, убийства давно перестали быть запретом, табу, о котором даже заговаривать преступно и непозволительно. Лишить другую личность жизни, как осознал Санс, не так уж и сложно. И в первое убийство руки его не дрожали, уверенно и без оглядки столкнули монстра с подмостков в самую глубь работающего Ядра, и пусть следующие несколько месяцев прошли для него в вечных кошмарах и стыде глядеть Папирусу, забывшему об отце, в глаза, это ничего не значило. Сколько способов он испробовал, пытаясь уничтожить ребенка? Сколько времени провел настороже, будучи готовым к битве, когда они избирали путь без кровопролития, чтобы отдохнуть или же потрепать нервы скелету, ожидающему очередного геноцида? Его жизнь перестала быть завязанной на защите, сейчас она представляла собой томительное ожидание следующих убийств, время между которыми короталось алкоголем, лишь бы не встречаться лицом к лицу с реальностью. Так что, одним убийством меньше, одним больше - ему ли задумываться об этом всерьез, когда опасность грозит брату? Даже об уровне насилии не стоит беспокоиться, ведь со сбросом линии сбросится и уровень.       Говорить об этом гораздо легче, чем решаться на самом деле. Главный вопрос - сумеет ли Санс в одиночку остаться наедине с очередным своим грехом? К сожалению, он не мог с уверенностью сказать, что сможет выдержать еще одно подобное испытание.       - Ты пожалеешь, если хоть как-то навредишь моему брату.       Этой фразой скелет решает ограничиться. Гастер обязан обладать необходимой долей здравомыслия, чтобы осознать чужую готовность действовать в необходимых условиях.       В следующее мгновение Санс исчезает во всполохах синего кода, сопровождающихся едва слышным шипением. И в переулке Гастер остается один.