бабочка и тигр.

бабочки. они столь прекрасны, когда трепыхают их легкие, будто сотканные из шелка, крылья, разные, индивидуальные для каждой. когда они вонзают длинный хоботок в серединку цветка, насыщаясь нектаром. когда они улетают от малейшего шороха рядом с ними, подчиняясь инстинкту самосохранения и боясь лишиться жизни. они чувствуют опасность слишком легко, они готовы, лишь взмахнув крыльями, упорхнуть в любую секунду. они прекрасные, легкие и грациозные. акутагава ассоциировал себя с бабочкой. возможно, не столь прекрасен, возможно, не такой утонченный и грациозный, однако также чувствует опасность, такой же во многом хрупкий, когда закрывает рукой лицо, долго и мучительно кашляя или сжимаясь в углу от пронизывающей боли в грудной клетке, не в силах сделать вдох, также готов либо убежать, либо точно поразить противника расёмоном, словно бабочка втыкает хоботок в еду. в этом есть свой шарм. свой изысканный, немного странный шарм, на который так нелепо, во время совместной работы повелся белый тигр. в природе их осталось ничтожно мало, однако вот он - стоит, с раной на плече и в боку, длинной царапиной на бедре и также оцарапанным предплечьем, с тигриными желтыми глазами и хвостом, зажимает разорванную расёмоном плоть. стоит спокойно, смотря на то, как рюноскэ борется за то, чтобы продолжать стоять прямо, упрямо игнорируя боль. — ты ослаблен, а я ранен. давай закончим, акутагава? — ни за что. я должен победить. тигр не хочет вредить бабочке, возомнившей себя драконом. не хочет вредить бабочке, такой уникальной и неповторимой. если бы акутагава и впрямь был бы бабочкой, то выглядел бы так, словно сломал крыло и не может взлететь, взирая на врага своими фасеточными глазами. ацуши не хочет вредить бабочке со сломанным крылом, которая так отчаянно борется за право выжить и отомстить. — акутагава, прошу. тигр больше на тигра не похож, глаза обычные - медовые, а может, светло-светло карие и хвоста уже нет. раны все ещё выталкивают толчками тёплую, алую кровь, и в глазах начинает немного темнеть, хотя и «бабочка» не выглядит столь прелестно, с царапинами на лице и груди, разорванным рукавом, пропитавшимся кровью и раной примерно у ключицы, ещё и кашляет, ещё и готов завыть от боли в груди, которая даже не из за ран. накаджима ступает ближе, пошатываясь слегка, фокусируя взгляд на рюноскэ. вскоре между ними не остаётся и полутора метров, пока мафиози молчит. смотрит на детектива, не проронив ни слова, смотрит странно, непривычно. будто с любопытством, которое в его глазах трудно было отыскать раньше при его взгляде на ацуши. — этот последний раз. с тобой не интересно драться, когда на тебе столько ран. — ты не врешь? это действительно причина закончить бой? ты ведь прямо сейчас можешь меня убить. я так близко. и вправду. он не знает, что его останавливает, удерживает, не давая оборвать жизнь тигра. почему не запустить хоботок в добычу? возможно, именно этим он отличается от бабочки. ведь бабочка не раздумывала бы ни секунды, не смотрела бы, что за цветок перед ней и нектар какого цветка она собирается поглотить. а он смотрит. и не понимает, почему не может убить ацуши прямо здесь и на месте. не понимает, почему не может его убить, когда ослабший тигр падает к акутагаве в объятия, ведь один удар - и все, конец. он не понимает, почему осторожно обнимает его, усаживаясь на бетон, нагретый солнечным светом. бабочка полюбила тигра, а тигр - бабочку. поэтично, да? акутагава достаёт откуда то из плаща немного помятую в процессе боя бумажную бабочку, и перекладывает ее в карман штанов ацуши. «если она приносила удачу мне, то будет приносить и тебе.» - проносится в голове рюноскэ мысль, впрочем, сразу улетающая прочь.