Обида

А-а, обиды будут недолгими Драки влюбленных кончаются оргиями Драки влюбленных кончаются оргиями дайте танк (!) — обиды

Это напоминало ритуал. Осторожный, четко выверенный. Были ли они в снятом номере постоялого двора, или же на мягкой траве какой-то поляны, или же на берегу реки, а может, и в лесу у поваленного дерева, неважно. Все было одним и тем же. Генри пальцами, чуть подрагивающими от предвкушения, расстегивал деревянную застежку — тут был какой-то сложный орнамент, искусная работа, но Генри не вдавался, да и когда ж это все разглядывать, — а затем Странник мягко отстранялся. Легким движением плеч снимал плащ, кротко взмахивал им и клал когда на траву, когда на песок, когда на простынь кровати. Они занимались этим на плаще, и это стало их маленьким ритуалом. У некоторых бзик на то, чтобы заниматься любовью строго на кровати и строго головой на север, другие зацикленны на том, чтобы на их теле оставался хоть какой-то атрибут одежды. Странник и Генри любили ощущать под своими телами шерстяной, зеленый плащ. Такой вот цветущий островок надежности. И сейчас Генри спиной ощущал мягкость травы и приятную ткань, обнимал Странника за шею и чувствовал заглушающее мысли удовольствие. Вонзившись зубами в ключицу Странника и вырвав из него хриплый выдох, Генри заскулил. Грудь к грудью, выдох к выдоху… Было жарко, прямо изнутри, и Странник только распалял все это, будто подливал в шипящий огонь масла. Генри не помнил себя; все его мысли сузились до Странника, близости их тел и их взаимной страсти и яркой любви. Пылающей, разгорающейся любви, которую Генри ощущал под ребрами, которая текла по позвоночнику и мышцам. Жарко. Мокро. Хорошо до зажмуренных глаз и легкой улыбки; Генри спрятал красное лицо в шее Странника, положил ладони ему на спину и тихо погладил чуть взмокшую кожу, провел по бокам. Жарко. От тела Странника, от горящей внутри любви. Генри осознал, что улыбается, как сытый кот. Сладкое облегчение, расслабленность. Странник переводил дыхание, лежа на нем и чуть поглаживая по груди и ребрам. — Ты такой горячий, — шепнул Странник, целуя в шею, в щеку. — Мне кажется, от тебя едва пар не валит… Генри хрупко выдохнул, а когда вновь вдохнул воздух, который, как ему казалось, должен был пахнуть лесом, потом и сексом, то учуял чарующий запах костра. На мгновение он приоткрыл ресницы, расслабленно сверкул глазами на ухо Странника и его темные волосы, а затем вдруг застыл. На поляне витал запах чего-то паленого и кружил дымок, хотя Генри не помнил, чтобы разводил костер. Странник уперся руками в плащ по обе стороны от головы Генри и приподнялся. Грудь Генри окатило холодом. — Почему… Почему пахнет паленым?.. — Поднимись, — каким-то странным голосом отозвался Странник. Генри нахмурился и отполз, и глаза Странника тут же округлились, так что Генри поспешил вовсе из-под него выползти и уселся на траву. — Плащ… — Странник сел, уронил руки меж колен. Темные глаза печально, словно с неверием смотрели на плащ. Сквозь проженную дыру с ажурными, черными, тлеющими краями виднелась сожженная трава. — Мой плащ… Мой старый, верный, единственный, дорогой плащ… Его голая, сгорбленная фигура являла собой подлинную скорбь, которую самый даровитый мастер не сумел бы отразить в картине, даже если бы трудился над ней, начиная с юношеского возраста и до самого заката своих дней и бороды. Генри неловко поджал губы. Открыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашел слов. — П-прости?.. — Он достался мне от самого Барса, — глухо начал Странник. — Являл собой всего меня, скрывая мою сущность, мое истинное лицо! Он — это я! Ты его убил! Меня убил! — Тебя невозможно убить! — так же зло возмутился Генри. — А что за возмущения?! Ты знал, с кем трахаешься! Знал, что я в любой момент могу все сжечь! — Я не знал, что ты херово себя сдерживаешь! Генри стало обидно. Он встал и начал яростно одеваться. — Ну, знаешь… — пропыхтел он, прыгая, чтобы вместить ногу в штанину нижнего белья. Со злости чуть вовсе не порвал его надвое. — Я не виноват, что в минуту страсти себя не проконтролировал, я думал, что на это есть ты! Да и тот факт, что это случилось только сейчас, многое заявляет о тебе, как о любовнике, не думаешь? — ядовито и абсолютно бесчестно прошипел Генри, но Странник промолчал, помрачнев. Генри грозно одевался дальше и едва справился с ремнем, кожа которого уже начала чуть дымиться под разъяренными ладонями. Генри приказал себе успокоиться, подобрал рубаху и натянул ее, заправил, зубами затянул завязки на рукавах. Затем бухнулся на траву и начал возиться с сапогами, стремясь задать шнуркам жару, чтобы ничего не задать Страннику. — Да и чего ты так убиваешься, залатай и все. — Легко сказать, — пробурчал Странник. он взял плащ и прижал его к груди, будто бы баюкая. Как трогательно. — Давай я в тебе дыру сквозную сделаю и скажу «эй, да чего ты такой кислый, зашей — и дело с концом!» Генри закатил глаза. — Ну и чего с твоим плащом будем делать? — Я не знаю, что ты будешь с ним делать. Генри хотел было поднять брови с громким «я?!», но потом понял, что да, он. Сам же виноват. Немного, но все же. Он поднялся и потянул Странника наверх, бу́хнув ему в грудь скомканную одежду. — Идем, горе, плащ тебе искать. Мой поход и так длинный, и ты еще тут… — Так, я не понял, ты претензии еще какие-то бормочешь? — Да. Прямо заявляю. — …да и не найти нигде такого же. Этот был один такой, с частицей магии Барса, с его силой, с его началом. Ты сжег часть сказки. — Давай, вини меня, вот только ты этим зря воздух сотрясаешь. Одевайся давай. — «И скажи спасибо за то, что я тебе не врезал, вот честно, я еле держусь». Странник задохнулся возмущением, но решил оставить все при себе. Генри наблюдал за тем, как тот одевался: нарочито медленно, то и дело вздыхая. Солнце постепенно блекло, склоняясь к горизонту. Чувство вины, которое Генри старался подавить, все-таки зацарапало его живот. Он сжег их ритуал. И, что важнее, часть сказки.

*

Ярмарка звенела, кричала, вопила и пестрела всеми возможными товарами. Солнце уже уступило закату, и повсюду горели яркие, цветные фонари. Генри так устал, что глядел по сторонам в пол глаза, чисто по инерции перебирая сапогами мостовую. Странник всю дорогу, все несколько часов пути хранил гнетущее, обиженное вдоль и поперек молчание, и Генри от этого было совестно. А ощущение вины раздражало. Наконец, Генри нашел уставшим взглядом то, что искал. К сожалению, не вывеску постоялого двора, в котором его ждет теплая, уютная, мягкая кровать, а лавку с верхней одеждой, в которой виднелись так же и плащи. — Добрый вечер, — устало пробормотал Генри. Продавец обольстительно улыбнулся и принялся тараторить то, что уставший разум Генри был просто не в состоянии переварить, и Генри решил сразу перейти в наступление, уповая на то, что мужчина заметит его утомленность: — Мне… Я за плащами. — Конечно, юноша, конечно. Вы ищете что-то конкретное? — Он уже встал и воодушевленно принялся вертеть стойку с висящими предметами гардероба, отливающими самыми разными оттенками. В его глазах сверкала гордость мастера. — М-м, зеленый, шерстяной. До середины голени. Широкий, на взрослого мужчину. Мастер задумался. Серьезно так. Где-то за спиной у Генри раздался хлопок, и он дерганно обернулся через плечо, сжимая руки в кулаки и готовясь, в зависимости от степени опасности, применять дар или выхватывать кинжал из-за пояса или из голенища сапога, но это оказались всего лишь дети, играющие с чем-то, сделанном из плотной бумаги. Генри успел заметить на губах Странника презрительную усмешку, хотя тот задумчиво любовался своими ботинками, уперев руки в боки. Вот же ж какой… — Вот, могу предложить… — Нет, без рукавов, — тут же буркнул Генри. Мастер вновь крепко задумался. На этот раз надолго. Генри успел разглядеть Странника, который стоял максимально отстраненно, задумчиво разглядывал уже ногти, скрестив руки на груди, будто мерз. Показушник. Было странно видеть его без верного плаща, в простой темной одежде. Будто бы сокол без крыльев. Или река, которая ничего не отражает. Или холодное пламя. Словом, непривычно, неправильно. — Вот, несколько вариантов. Генри вновь взглянул на Странника. Тот — опять-таки отстраненно — мотнул головой. — А есть такой, но цвета хвои? — Да, конечно… Где же… Вот, прошу. — И с каймой по краю. Мужчина взмахнул новым плащом. Странник поднял брови и вновь помотал головой. У Генри зачесались кулаки, и он раздраженно проговорил: — С вышивкой в виде побегов какой-то лозы. А еще деревянная застежка, а на ней узоры. Мужчина взглянул на Генри настолько красноречивым взглядом, что Генри вздохнул и вяло улыбнулся. — Знаете, да, что-то я увлекся. — Да и действительно, не сваливать же на простого мастера раздражение на своего любовника. — Доброго вам вечера, милсдарь! — И вам того же! Странный какой… Такого ведь уже, — смешок, — лет триста не шьют!

*

Сев на кровать, Генри застонал. Он ужасно сильно устал, а по вялому телу расползлась слабость. Он стянул свой плащ, сапоги и без сил рухнул спиной на кровать. Странник сел на стул, являя собой чистое скопление смертельной обиды и нежелания смиряться с судьбой своего плаща. Какая драма. — Не смотри так, будто представляешь, как меня дерут волки. — Разрывают твою плоть, рыча и раскидывая повсюду конечности. А их пасти сочатся кровью и слюной, — пропел Странник, ковыряя ногтем стол. — Иди ко мне. — Чтобы ты меня прожег? — Ну иди, — настойчивее и раздраженнее повторил Генри. Странник крайне тяжело вздохнул, поднялся, вяло доковылял до него и сел рядом. Генри потянул его к себе, уложил, оседлал, наклонился и медленно поцеловал в шею, руками заскользив по груди и животу. Было как-то не по себе от того, что никакой отдачи не происходило. — Не расстраивайся ты так, — горячо шепнул он ему в ключицы. — Уилфред такой же сошьет, ни капли не хуже, и ты снова наполнишь его сказочным духом. — Тишина. Генри, теряя какую-то странную надежду, забрался ему под рубаху, с нажимом огладил его бока и чуть зацарапал. Хоть что-то, хоть как-то. — Прости, я правда не хотел, — тихо, почти отчаянно шепнул он. В висках гудела тревога — а если не простит?.. Волшебник может и не простить, ведь Генри — простой смертный, который, к тому же, еще и разочаровал. Руки Странника тяжело легли ему на пояс, обняли, и Генри наконец выдохнул, расслабившись. Гудение ушло, и на его место пришло тягучее облегчение. — С чего ты вообще именно сегодня решил отпустить дар? — устало спросил Странник. — Я не знаю. — Я все еще злюсь. Генри поцеловал его в шею, с наслаждением услышал тяжелый вдох и чужую ладонь, зарывшуюся в волосы. Генри почти замурчал. — Прости. — Генри ткнулся носом ему шею. Было тихо, и лишь на первом этаже звенели бокалы и шуршали разговоры. — Мне жаль. Я не хотел. — Верю. — Ладонь лениво гладила и перебирала пряди, а вторая забралась под рубашку и тихо, невинно поглаживала поясницу, расслабляя уставшего героя. — Надеюсь, новый плащ сошьется быстро. Нам же надо где-то заниматься сексом, правильно? Генри улыбнулся и крепко поцеловал его в ключицу, радуясь, что Странник больше не обижается и не сердится, а вся нелепая ссора осталась позади. — Правильно. Думаю, дня два без секса. — Два?! — Ну, может и больше. — Генри, кошмар. — Знаю, виноват, виноват, прости. — Но потом-то?.. — Потом я буду трахать тебя на нем до дрожащих бедер и истомы, обещаю. Странник крепко его обнял, поцеловал в макушку, лег с ним на бок и остался целиком и полностью доволен этим обещанием.

эпилог

Генри во все глаза рассматривал висящий на манекене плащ, чуть не достающий до пола. Шерстяной, цвета хвои, с каймой по краю и глубоким капюшоном. Кайма представляла собой вышивку в виде темных, переплетенных ветвей. Все выглядело гармонично и не вычурно, и даже обычно выделяющяяся на плащах застежка не привлекала внимание: она была из темного дерева, с вырезанными на ней ягодами, веточками и листьями рябины. Генри обомлел. — Уилфред… — Он улыбнулся и искренне выдохнул: — Уилфред, потрясающе. — Генри принялся ходить возле манекена, рассматривая такой знакомый, и вместе с тем такой другой плащ, трогая его и приподнимая полы. — Просто волшебно, удивительно точно!.. — Я боялся, что прогадал с каймой… — Нет, нет, все так, как надо, даже ширину идеальную подобрал! Каждая складочка… Видно было, что Уилфреду приятно — весь светился, чувствуя гордость за свою работу и свой талант, — и Генри, не жалея, осыпáл его искренними комплиментами. — Ты новую сказку создал!.. — Что?.. — М? Нет, ничего, ничего… Вау, Уилл, я… Сколько, говоришь? — Пять золотых, ваше высочество. — Неа, не угадал. — И Генри тут же широко и успокаивающе улыбнулся — щедрость так и лилась через края напополам с радостью и благодарностью: — Тут все двенадцать, Уилл, я меньше и не дам. Сказка вновь восстановлена. Как и крохотный ритуал, который, казалось, грозился и вовсе оборваться. Генри почти с сожалением взглянул на Уилфреда, пока передавал ему мешочек с монетами (пришлось немного повоевать, вспоминая навык торговли Джетта и оборачивая его вспять, потому что Уилфред категорично не хотел брать больше условленного) — знал бы он, какими делами будут заниматься на его плаще и кто.