Jiujiu is in the rain

Сердце Цзян Чэна от переполнявшей его боли ощущалось тяжёлым камнем, что неотвратимо шёл ко дну глубокого моря. В его ритме отражались эхом отзвуки голосов, раздававшихся теперь только в пределах его зыбкого воображения. Он нёс на себе груз собственной никому ненужной любви, и заточённое в его памяти напоминание об этом опаляло образами аметистовых и шоколадных глаз, взглядов с мазком нежных чувств (которые, кажется, предназначались не ему), с ярко-красной искоркой и оттенками серебра и кармина. В душе его бережно хранились имена, звучание которых тем не менее постепенно стиралось – как стирается краска с ветхих страниц старых книг под хоть и лёгкими, но постоянными прикосновениями к ним подушечек пальцев. Он ужасно боялся этого. В его грудной клетке было заперто чудовище, что питалось его ненавистью к себе и призрачным шёпотом, едва слышно шурушащим за его спиной. Лучшие целители ордена не могли справиться с состоянием Цзн Чэна, о нём не знал тот, кого он когда-то баюкал на руках, окружив безопасностью и защитой. Оно медленно поглощало огонь жизни внутри Цзн Чэна. Открывать глаза и вставать с кровати с каждым днём становилось всё труднее. Ровно так же, как в тот день, когда А-Лин сделал свои первые неуверенные шаги в его сторону, направление, в котором шёл его племянник, дало понять, что однажды бороться с течением будет не нужно. Что все силы, которые он собрал, чтобы не дать тьме утащить его на дно пропасти, могли исчерпаться в любой момент: он смотрел, как его мальчик рос, и знал, что мгновение, когда А-Лину больше не понадобится будет его помощь, уже маячит где-то на горизонте. Это происходило постепенно: Цзян Чэн увядал в течение месяцев – точно как видевшие его отчаянную борьбу цветы лотоса, отцветавшие в по-осеннему прохладной речной воде. Минутки его жизни осыпались на доски пустынного причала – совсем тихо, – они собирались горсточками дней, под внимательными взглядами его учеников, с трудом старавшихся сдержать слёзы, бессильно наблюдавших, как тьма прожитого забирает жизнь их главы. Появление его духовного брата лишь приблизило начало необратимого. Адепты замечали, что их глава всё чаще более не выходил из своей комнаты с первыми лучами солнца и предпочитал оставаться там до восхода луны. Остатков от принесённых ему блюд становилось всё больше, пока однажды еда не осталась и вовсе нетронутой. Невыносимо было наблюдать, как одежда их главы становилась ему всё свободней, как истощалось его тело, а истончившаяся кожа всё сильней обтягивала его кости. В ненастный день, когда небеса пролились слезами и сверкали молниями, адепты чувствовали, что совсем скоро потеряют его. Они видели, как сильно глава их ордена был поглощён акварелью дождя, как он медленно – шаг за шагом – приближался к глубокому тёмному озеру, каким потерянным был его взгляд. Цзыдянь – будто испытывая вину за то, что не смог защитить, – создал вокруг него своеобразный барьер, остававшийся для них непреодолимым. Духу паучихи, запертого внутри него, было больно: её сын был сломлен, а Цзыдянь не слушал её отчаянные мольбы о помощи, о спасении её ребёнка. Адепты ордена Цзян и жители Юньмэна любили своего главу за его большое сердце – большое настолько, что оно тяготило его; все обитатели Юньмэна в тот день бежали и летели без отдыха, чтобы добраться до молодого главы в золотых одеждах как можно скорей. Он был единственным лучом света, что был способен рассеять тьму в душе их любимого А-Чэна, сына Юньмэн Цзян. Вскоре адепты добрались до Ланьлин Цзинь, совсем позабыв о контроле своей духовной энергии, преклонили колени перед храмами ордена и взмолились богам, чтобы их любимый глава с сердцем из золота смог услышать их голоса, кричащие, как сильно они его любят и как бесконечно благодарны ему за то, что однажды он спас их, приютив в ордене Юньмэн Цзян. Часть адептов, знающих о дружбе молодого господина Цзян с адептами Лань, отправились в Облачные глубины. Адепты просили о встрече с Лань Цижэнем, просили позвать Цзинь Лина, если он был там. На улицах города Цайи было множество людей, по имени звавших ребёнка своего главы. Адепт в фиолетовых одеждах видел, как молодой глава бежит к нему, нарушая правила Облачных глубин. Адепт вновь взмолился всем известным ему богам, чтобы они успели добраться до Пристани Лотоса вовремя. – Что здесь происходит?! – Цзинь Лин видел и слышал толпу позади адепта, что просил его сейчас же отправиться в Пристань Лотоса, чтобы спасти Цзян Ваньиня. В толще нестройного гула голосов можно было разобрать мольбы о помощи, печальный сказ о том, что они больше не увидят своего главу, если молодой господин Цзян прямо сейчас не отправится к своему цзюцзю, и, рассмотрев выражение искреннего отчаяния лице адепта, Цзинь Лин понял, что за тем, о чём они говорят, скрывается что-то очень тёмное. Его сердце замерло, стоило ему услышать эхо шагов своих друзей, а затем он вскочил на свой меч, чтобы лететь сквозь стену дождя и оглушающий бой грома. Он не мог позволить себе потерять своего любимого цзюцзю. Он не мог остаться без человека, который вёл его за собой, следил за каждым его шагом и защищал его. Дул сильный ветер, что не помешало Цзинь Лину запыхаться, однако он боролся со своим страхом, потому что был нужен человеку, которого он любил больше всего на свете. Он летел над землями Юньмэна и видел людей, которые отчаянно молились в храмах, домах и на берегах бесчисленных озёр. Каждый из этой огромной семьи стоял на коленях, умоляя его цзюцзю остаться. В тот момент ему больше всего хотелось, чтобы цзюцзю увидел, как сильно его люди любят его. Прибыв на одинокий причал, приютивший однажды женщину с потрясающе сильным характером и глубоко израненным сердцем, он нашёл лишь тень того, кто однажды был его любимым Дядей Лотосом. Он понял, что его цзюцзю был всё ещё жив, лишь благодаря искристому фиолетовому свету, который защищал того. Кожа его цзюцзю была прозрачно-бледной, дождь нещадно хлестал его исхудавший силуэт, и одежды плотно облепили тело, обнажая его болезненное истощение. Как долго это продолжалось? Почему никто не сказал ему, что он стремительно теряет всю свою семью? Разве его дядя не видел, что все усилия, приложенные Цзинь Лином, чтобы быть хорошим главой и сильным заклинателем, должны были служить доказательством, что Цзинь Лин достойный его ученик? – Цзю... цзю? – его голос был едва различимым шёпотом среди океана голосов адептов, которые пытались достучаться до его цзюцзю, несмотря на то, что это означало возможное прямое сражение с Цзыдянем. Его слёзы было не скрыть под дождём, а всеобщую молитву – не скрыть воем ветра. – Цзюцзю, посмотри на меня, я здесь! — тело Цзян Ваньиня не двинулось – будто он не узнал этот голос, погрузившись в своё сознание слишком глубоко. Цзинь Лин бежал, пока не оказался на расстоянии вытянутой руки от Цзыдяня, и теперь ему приходилось уворачиваться от молний, которые разливались от плети, не подчиняясь ему. — Цзюцзю, пожалуйста, посмотри на меня. Почему ты всё ещё обращаешься со мной как с ребенком! Почему не приходишь ко мне, когда тебе я нужен тебе! Мы семья, ты... ты... Ты мой цзюцзю, ты мой А-ди... Ты всё. Ты кровь в моих артериях, ты держишь мою голову прямо, не даёшь опустить руки! Цзюцзю ответь мне! Это ведь всё о нас с тобой... Ты сказал... Даже если мир рухнет... Даже если тени будут прямо за нами, окружат нас... – Рыдания душили звон его слов: они путали их, заглушали, однако он был похож на своего дядю не только своим хмурым взглядом. – Мы с тобой против всего мира, твои руки всегда держали меня наплаву... цзюцзю... Пожалуйста, А-ди Чэн... Посмотри на меня… Как он мог забыть обещание, которое его цзюцзю дал ему в тот день? Пробуждаясь от ночных кошмаров, Цзинь Лин мог успокоиться лишь со звуком его голоса, только цепляясь за «навсегда», можно было успокоить его сердце.

– Цзюцзю… и А-Лин… вместе… навсегда? – Даже если мир однажды рухнет, я обещаю тебе, А-Лин, я буду продолжать обнимать тебя. Никогда не сомневайся в моей поддержке, я всегда буду рядом. Мы с тобой вместе против всего мира.

Указательный палец правой руки Цзян Чэна дёрнулся после его слов. В сердце Цзинь Лина затаилась надежда, что дядя, хоть и не реагирует, однако всё же слышит его. – Я знаю, что ты устал, что твоё сердце глубоко ранено людьми, которых ты любишь и с которыми я знаком только лишь по твоим рассказам. Пожалуйста, открой мне свою душу. Если ты хочешь плакать, я буду плакать вместе с тобой, буду держать тебя в своих руках. Юньмэн Цзян будет плакать вместе с тобой. Если ты хочешь, чтобы дождь смыл твои печали, я останусь... Мы останемся с тобой под дождём. – Один из пурпурных разрядов почти дотянулся до Цзинь Лина, однако старший адепт успел оттолкнуть его. – ЦЗЮЦЗЮ! Ты не должен оставаться один, когда тебе больно! Вокруг тебя так много людей, которые тебя любят..... Я люблю тебя, цзюцзю! Ты меня слышишь? Я говорю, что чертовски люблю тебя! Так... так... Слушай мой голос... Прошу, слушай голоса людей, которые любят тебя, а не тех, кто однажды должен был бы любить тебя сильней. Пожалуйста, посмотри взгляни на настоящее... Посмотри на нас, А-ди… Его любовь была сильней его страхов, и А-Лину всё же удалось одолеть барьер, выстроенный Цзыдянем, и обнять своего дядю. Когда он успел вырасти настолько, что смог одолеть своего цзюцзю? Как человеку, сейчас казавшемуся таким маленьким и хрупким в его объятиях, хватало сил на то, чтобы поддерживать его и всех в Юньмэн Цзян? Плач Цзинь Лина мешался с мелодией дождя. В слезах Цзинь Лин целовал лоб того, кто был его компасом в жизни, его убежищем, его домом. – Цзюцзю, как бы эгоистично это ни звучало, прошу, посмотри на меня и держись рядом со мной… Цзюцзю, я так тебя люблю. Прости, что так долго тебе этого не говорил. Прости меня за то, что я заставлял тебе волноваться, за каждое моё слово, что причиняло тебе боль. Прости меня за всё, пригрози сломать мне ноги, но выбери меня… Выбери нас… Защитный купол вокруг Цзинь Лина был разрушен. От него остались лишь переливающиеся частицы, похожие на фиолетовых светлячков, которые своим сиянием отгораживали Цзян Чэна и Цзинь Лина от внешнего мира, и создавалось впечатление, будто они оказались в их собственной, отельной вселенной. Цзинь Лин чувствовал, как в груди его любимого цзюцзю утихал знакомый ритм, как постепенно замедлялось дыхание. С душераздирающими рыданиями он крепко прижимал к своей груди голову самого прекрасного в его жизни человека, подлинного Лотоса ордена Юньмэн Цзян. – Прошу, не оставляй меня. – Тяжёлые капли дождя печально застыли вокруг них, а ветер утих, будто сжалившись над Цзинь Лином. Среди бури агонии, горя и страданий голосом того, чьё лицо он неустанно гладил кончиками пальцев, в голове осыпался образ старого, почти позабытого воспоминания.

– А-Лин, ещё не сезон лотосов, тебе нужно дождаться, когда они наберутся сил и раскроют свои лепестки, чтобы ослепить нас светом своей жизни. – Но, цзюцзю, А-Лин хочет увидеть красивые лотосы прямо сейчас, потому что хочет подарить их цзюцзю. – Когда-то мне рассказывали, что цветы, если с ними говорить с любовью, могут расцвести, чтобы показать, что они благодарны и тоже любят нас. Я думаю, ты мог бы пообщаться с ними.

Стоя на коленях в том месте, которое причинило столько боли его бабушке и дяде, А-Лин решился обнажить своё сердце. – Я не знаю, как заставить тебя остаться, не знаю, как излечить от боли, которую причинили тебе в прошлом. Я не знаю, как прожить жизнь без тебя. Ты единственный человек, который, несмотря ни на что, всегда готов принять меня, и обнять. Я не знаю, как жить без моего героя, как думать о будущем, если там не будет тебя. Я не знаю, цзюцзю... Но если тебе нужно идти, просто посмотри на меня ещё раз. Обними меня ещё раз и спой песню, которая помогала мне засыпать. Если ты хочешь остаться, я не знаю, как тебе помочь, но я буду с тобой. Даже в тишине, даже если ты не будешь говорить со мной, я буду с тобой, А-ди. Я покажу тебе, насколько ты важен для меня, даже если ты не веришь в это… – Мы докажем вам, глава... – Сказал старший адепт, положив руку на плечо молодого главы Цзинь. – Мы будем говорить Вам каждый день, показывать своими действиями, что для нас означает Ваше существование... Потому что я... Потому что никто из нас не был бы тем, кем стал сегодня, если бы Вы не взяли нас за руки и не привели нас домой. Вы боролись за тех, кого другие считали безнадежными... слишком сломанными или ничтожными. Без Вас наши души поглотила бы тьма одиночества. Глава Цзян... Услышьте! Мы любим Вас. Возвращайтесь к нам. Каждый адепт преклонил колени – будто их души в тот момент сосуществовали в абсолютной гармонии – и, сложив руки перед собой, прижал лоб к земле. Подобно водной ряби, что двигала лотосы в озёрах и реках Юньмэна, люди в бесконечном пурпурном течении почтительно кланялись своему главе. Жители Юньмэна шли в орден и, словно влекомые какой-то неведомой силой, падали на колени перед богами и предками в едином порыве. Воздух был наэлектризован, хотя буря давно прекратилась. Кожа Цзинь Лина покрылась мурашками, когда он увидел, как адепты и простые жители тянутся к этому месту, которое до этого означало лишь одиночество, а в ту минуту стало чем-то большим, чем-то более просторным и объёмным. И всё благодаря его цзюцзю. Первый крик, что он никогда не забудет, что отлился в его сознании вместе с колыбельными его цзюцзю. Первый крик, что отразил всепоглощающую любовь к одному человеку. Крик искренности, глубокого уважения, признательности, благодарности и неоспоримой любви к тому, кто гордо носил Цзыдянь на указательном пальце. Цзинь Лин никогда его не забудет, потому что это был его крик. – БАБА А-ЧЭН, А-ЛИН ЛЮБИТ ТЕБЯ! – непреодолимый порыв, сотрясший его тело накалом чувств, пронизывал восклицания, которые, казалось, слышали даже небеса. – Глава ордена Цзян, мы любим Вас, – в унисон кричали люди изо всех сил. Это была мольба спасённого своим главой народа, молитва каждого человека, полного решимости светом души вывести своего главу из мрачной, извилистой пещеры его одиночества. – Глава ордена Цзян, выберите нас! – Огромный дом оплакивал источник своей жизни, тепла и светлой надежды на будущее. Источник, что так долго заслонял его своим сиянием от призраков прошлого. – Глава ордена Цзян, останьтесь с нами! – Цзинь Лин смотрел, как Юньмэн Цзян кланялся его цзюцзю, и продолжал плакать, не в силах сдержать эмоции, а затем вновь ощутил на своих щеках меленькие прохладные капельки – снова начинался дождь. Он прошептал тому, кого так бережно, заботливо и нежно держал в своих объятиях. – Услышь зов наших сердец и вернись к нам… Видевшие возрождение родного ордена из пепла подобно золотому фениксу, потрясающую способность их главы по-настоящему безгранично любить – несмотря на постоянные удары и не заживающие ожоги и раны, – видевшие хрупкое цветение лотоса среди зимней бури, жители Юньмэн Цзян созерцали ещё одно чудо. Сиреневая бабочка, до этого никогда в Юньмэне не встречавшаяся, прилетела откуда-то сверху и опустилась на нос их потерявшему сознание главе. Гром и молния вновь вили свою бесконечную симфонию, которую не смогли бы повторить искуснейшие заклинатели-музыканты, воды Юньмэна разошлись в буйном танце радости, а сильные южные ветра гнули тёмные ветви деревьев в предвкушении того, что вот-вот должно было случиться. И сын Юньмэн Цзян, истинный Лотос земли, открыл глаза.

И улыбнулся