Не чарльстон, но рок-н-ролл

Берти Вустер нервно, туда-сюда быстрым шагом, одна нога здесь, а другая уже там, мерил пространство у окна, незаметно для себя начав повторять: - Р-равнение на-л-лево! Напр-р-аво! Нал-л-ево! В зависимости от того, каким боком он в этот момент находился к одной из многочисленных, буквально созданных для туристических открыток на память, лондонских старинных улочек. На которой все никак не появлялось такси, из которого бы величественно воздвигся его дворецкий Дживс, в случае, если тот не предпочтет прогуляться до дома пешком. - Это была очень плохая идея. – не выдержал Берти, у которого от нервических пробежек благополучно пошла кругом голова, останавливаясь у подоконника, схватившись за него обеими руками, как если бы оный был той самой легендарной спасительной соломинкой, и прижимаясь разгоряченным лбом к прекрасно-прохладному стеклу. Уступить, даже на недолгое время, Дживса (его Дживса! Только его! Как в старой доброй феодальной Англии, совершенно верно!) старому приятелю из «Трутней», клуба повес-балбесов, с каждым уходящим в прошлое годом, все более милого и дорогого его сердцу! Он это сейчас, кстати, о чем или о ком, про «Трутней» или уже про величайшего из когда и где-либо живших дворецких? Практически исчезнувших к настоящему времени, следом за титанами-динозаврами и иже с ними, с лица земли. Какой там джаз, когда теперь такой рок-н-ролл… Такой, что для джентльменов появились курсы выживания без незаметно руководящих жизненной стезей добрых ангелов за спиной, один из которых должен бы уже был прилететь, как на крыльях, обратно. - Дживс! Я хочу… Хочу говорить с вами полностью откровенно. Я кошмарно по вам соскучился! О, нет, нет, нет, ни в коем случае, так говорить нельзя. – оборвал себя Берти на полуслове, рвущемся от всего трепещущего все больше сердца, и принялся бегать у окна по новой. – Нал-лево! Напр-р-раво! Тьфу ты, черт меня совсем побери! Взять да и рассказать со всей прямолинейной искренностью, прямо с порога, едва только Дживс успеет его переступить, как он контрабандой а ля «сухой закон», которым ныне пугают акселератов-детей, протащил к себе в спальню старушку, которая под покровом ночи штопала на курсах носки вместо него, и как нарочно засыпался, чтобы его поскорее с позором изгнали на волю. Так и не научившегося жить без своего верного прекрасному феодальному духу дворецкого. Жить без его Дживса… - Невозможно! Немыслимо! – в сердцах вскричал Берти Вустер, хватаясь за голову, благо увидеть этого было некому, и мгновенно услышал то, что сделало его счастливейшим из смертных. - Сэр? - Это вы, Дживс? – мигом встрепенулся его хозяин, подобно посчитавшему было себя осиротевшим верному коню, потерянно бредущему по полю проигранного боя и внезапно услышавшему голос любимого господина. Берти даже почувствовал почти непреодолимое желание заржать, в том смысле, что рассмеяться от радости. - Совершенно верно, милорд. Он был прекрасен. И жизнь была теперь прекрасна, снова! - Не слышал, как вы вошли. - Я так и понял, милорд. Берти колебался всего долю секунды. За которую придумал грузовой вагон самых остроумных следующих реплик, и два раза по столько респектабельно-отстраненных, отдающих прохладцей ментоловых сигарет. А потом наплевал на все и торопливо подошел к нему, и обнял, что есть силы, едва не застонав самым недопустимым образом, когда его ответно прижали к себе все такие же сильные, и такие горячие, и такие ласковые и настолько же властные руки, самые любимые в его жизни. - Я тоже страшно соскучился по тебе. Ваша милость.