Fire Fury

      Сацуки не любит лишний шум. Болтовне с подружками она предпочитает плеер с наушниками и хорошую книгу, а беготне по улицам с бешеными визгами молчаливое присутствие брата рядом. Раньше она, как и многие дети ее возраста, носилась вместе с друзьями, играла в подвижные игры, но всю энергию будто выкачали.       Смерть близкого человека переворачивает в жизни и мировоззрении многое. Гибель обоих родителей же может сломать маленького, всего одиннадцать лет, ребенка так, что он перестанет напоминать самого себя.       — Кай!       — Тошики-ни! — Сацуки прижалась к плечу брата, выглядывая оттуда злыми, как у дикого котенка, изумрудными глазками под веером черных густых ресниц. Рен хватает Тошики за другую руку:       — Кай, почему Са-чин не хочет со мной сыграть?       — Потому что я больше не играю! — Сацуки дёргает брата на тебя, прижимаясь к его руке сильнее, и прячет личико за его спиной: — Отстань!       — Не ври, я же видел у тебя колоду!       — Успокойтесь оба! — Тошики в какой-то момент не выдерживает и отталкивает обоих, и сестру, и Судзугамори, обиженно надувшего губы и фыркнувшего:       — Какие же вы вредные…       Сацуки резко развернулась и убежала, сталкиваясь с идущим по коридорам и не успевшим отреагировать другими учениками. Тошики смотрел ей вслед стеклянными глазами, его лицо не выражало ничего, хотя в душе горел пожар, а горло сдавило: он знал, что чувствует сестра, знал, почему она отказывается от всего, что раньше её радовало, но говорить об этом Рену не собирался — он не имеет права говорить о ее чувствах другим людям, если она сама этого не хочет, не может предать ее веру — если он станет трепаться, доверие Сацуки, и без того хрупкое, словно льдинки ранней весной, стремительно тающие под пригревающим солнцем, разобьётся вдребезги, даже если он ее родной брат.       Сацуки и Тошики — близнецы, и у них, после смерти родителей, нет никого ближе друг друга. В семье у дяди не сказать, чтобы плохо, но и он, и его жена много работают, и времени следить за сиротами у них совершенно нет, поэтому они, оставленные наедине со своим горем, справлялись с ним по-своему. У Тошики друзья в новой школе появились довольно быстро, Сацуки же, от природы более флегматичная, замкнулась в себе настолько, что всем, кто пытался с ней сблизиться хоть немного, отвечала грубо, отталкивала, не давала приблизиться ни на шаг, предпочитая оставаться в одиночестве, молча наблюдая сквозь окно каждый день, как на небесах проплывают белые облака, как небо хмурится, или сияет, как изменяется нечто неодушевлённое, но вечное и неспособное причинить боль.       Пока Тошики проводил время с Реном и Тецу за игрой в Авангард, Сацуки в одиночестве сидела на школьной крыше и смотрела потухшими изумрудами некогда сияющих глаз в пустоту: одиноко… Но она сама выбрала именно эту, а не иную манеру поведения. Она никогда не хотела быть просто привязкой к брату-близнецу и общаться с его друзьями просто потому, что связана с Тошики: это унизительно. Дома у нее были свои собственные друзья, была Чихиро, лучшая подруга, без которой сейчас одиночество ощущалось куда болезненнее, были другие девчонки и мальчишки из класса, даже Мива и тот не воспринимал ее просто как дополнение к Тошики, а общался, как с личностью.       «Ты же сестрёнка Кая?» — С этих слов началось знакомство Сацуки с Судзугамори Реном, который с тех пор ни разу не забыл упомянуть Тошики в их разговоре. Даже сразиться он ей предложил просто потому, что «Кай сильный, а ты его сестра» — ну не оскорбительно ли постоянно связывать их воедино просто потому, что они близнецы?       Сегодня она снова прячется, спустившись с крыши, на заднем дворе, прижавшись к стенке и созерцая школьные ворота: дождется, когда Тошики вместе со своими друзьями покинет территорию школы, потом спустится и пойдет в парк, где, может быть, купит себе мороженое в ближайшем киоске, и направится прямиком в библиотеку, в которой просидит до заката, погруженная в другие миры: вымышленные и настоящие, только ушедшие в далёкое прошлое, страны, чужие истории, переживания, ненависть и любовь. В нечто, что к ней, Сацуки, совершенно не относится — эту жизнь куда легче прожить, забывая о собственных неприятностях и с головой уходя в чужие, более интересные, жизни.       — Са-чин? — От бархатистого голоса, который слышать совсем не хочется, душа уходит в пятки, а воздух в глотке спирает комом: если она сейчас обернется, то либо расплачется, либо разозлится, либо расплачется от злости, всё вместе, настолько ей хотелось посидеть и успокоиться в тишине.       Рен, на голову выше ее, уже начавшей расти немного медленнее брата, без разрешения налетает, обнимая со спины за плечи:       — Попалась! Я тебя нашел. Теперь моя очередь прятаться?       — Что тебе нужно? — Сацуки разговаривает с ним резко, и даже не пытается скрыть некую недоброжелательность, на которую Судзугамори, очевидно, абсолютно всё равно.       — Ты не хочешь со мной играть? — Снова он про Авангард, как же достало. Сацуки сглотнула подступающие слезы злости и мотнула головой, пытаясь высвободиться из объятий:       — Я сказала, что больше не играю! Сражайся с Тошики-ни! — Раздражает так сильно, что нет никаких ресурсов это терпеть. Сацуки резко отталкивает мальчишку, от неожиданности не удержавшегося на ногах и провалившегося прямо на асфальт, и бьёт кулаком в стену. Покрасневшие, расцарапанные костяшки больно саднят, кое-где из-под содранной кожи проступает кровь, но девочке, в порыве гнева и ярости, все равно на боль: она осознает её только через минут пятнадцать, когда бушующие в груди чувства осядут и потухнут, словно пламя костра под проливным дождём.       — Ты поранилась. — Рену, кажется, на ее ругань и крики совершенно все равно. — Почему ты так злишься?       — Я не злюсь! — Жгучая боль от царапин заставляет эмоции слегка поутихнуть, Сацуки тяжело вздыхает, унимая нервную дрожь во всем теле, и кусает губы в попытках совладать со своей внезапной истерикой, накатившей совершенно неожиданно, как и всегда, когда она видела Рена. Она и сама не понимала, почему реагирует именно так, почему так обидно, когда он обращается к ней, как к бесплатному приложению к «Каю»: они оба носят фамилию Кай, но только ей он дал уменьшительную, словно собачке или котёнку, кличку.       — Если ты отстанешь потом, давай сыграем. — Чтобы больше не нервничать, в этот раз придётся пойти на поводу у этого избалованного и взбалмошного мальчишки. Сацуки достала колоду, украдкой наблюдая за тем, как на милом личике Рена расплывается полумесяцем довольная улыбка, а в ясных глазах цвета гранатового сока вспыхивает огоньком радость:       — Ура! Ты же играешь другим кланом, да? Не как Кай? Кай говорил, ты играешь Оракулом!       — Прекрати уже болтать! — Что-то в груди непрерывно клокочет, не давая никак успокоиться: может, потому что нахождение рядом с Судзугамори ей противопоказано? Играть сели прямо тут, за школой, на земле, скрестив по-турецки ноги и расстелив на асфальт кофту Рена, которую ему было не жалко, видимо, совершенно.       Разложили карты, поставили войска. Рен взялся ходить первым, раз предложил бой, Сацуки против не была: что угодно, лишь бы закончилось побыстрее. Побыстрее, между тем, совсем не получалось — прямо во время игры мальчишка мог отвлечься и начать болтать о чем-то совершенно несуразном, нелепом, от чего сосредоточенность на картах пропадала и пробирало на смех: и что вообще творится в этой полной разнообразных мыслей очаровательной головке? Ход за ходом, витающее напряжение будто испарялось, как рассеиваются тучи после грозы.       — Повелительница огненных заклятий, сожги всё до пепла! — Голос Сацуки уже не дрожит и не срывается. Подобный стеклянному колокольчику на ветру, он звенит чисто и ярко, льется уверенным потоком, как было когда-то раньше, тогда, когда она ещё не знала волнений, заставляющих сердце сжиматься до острой боли. — Смена на Ведьму Огненной Ярости, МайМай!       Девочка положила карту поверх второго ранга: её любимейший воин из всех в колоде, карта, которую когда-то давно Тошики отдал ей из бустера, в котором она попалась ему наряду с многими другими. Архетип Ведьм очень редкий, поддержки получает мало, и играют им единицы, но Сацуки он всегда нравился. Она часто воображала себя этой ведьмой — воображение имеет большую силу, такова была их с братом твердая уверенность. Воображение…       Сацуки думала, что после переезда оно у нее совсем погасло, раз она могла воспринимать лишь то, что написано в книжке черным по белому.       — Убираю все карты из души в колоду по способности МайМай! — всего три карты. Рен наблюдал за этими манипуляциями с задумчивым выражением на милом лице, приложив пальцы к губам и чуть сощурив алые, кровавые глаза: — Тяну две карты и связываю две твои карты! Атакую КоКо!       Эта игра у нее в руках — теперь ее сердечко билось не в гневе, а в предвкушении скорой победы. Рен, проигрывая, не злился и не обижался, только слегка надул губы то ли задумчиво, то ли удивлённо:       — Ого… Круто… Можно? — Он потянулся к карте, Сацуки недоуменно кивнула головой, не отказывая: после периода эмоциональных всплесков из нее будто выкачивали всю энергию, не хотелось даже разговаривать, молчаливо возвращаясь в норму, в свое обычное спокойное практичное состояние. Рен взял в руки сначала МайМай, потом всю колоду, перебирая, рассматривая, комментируя каждую карточку в своей очаровательно-нелепой манере, от которой даже немного уставшей, эмоционально выгоревшей русоволосой вдруг захотелось улыбнуться: забавный…       — Са-чин уже не злится? — Голос Рена заставляет вздрогнуть всем телом и мотнуть головой, выбрасывая из нее лишние, странные, нелепые мысли, от которых щеки нестерпимо краснеют, будто ошпаренные кипятком.       — Я и не злилась! — Слишком очевидная ложь, Сацуки врать совсем не умеет, в отличие от Тошики, который всегда хитрил с совершенно убедительным видом. Но этого, кажется, хватает и так. Вопросов Судзугамори больше не задаёт.       — Рука болит?       Девочка недоуменно хлопает ресницами, потом глядит на сбитые костяшки, про которые уже давным-давно забыла, и отрицательно мотает головой:       — Не болит…       — Есть хочешь? Любишь пирожные?       Он хватает ее за руку, как самый близкий из друзей, и сплетает пальцы, заставляя личико Сацуки алеть кипящей магмой, невыносимо горячей, будто это не смущение или негодование, а болезненный жар. Сацуки думает, что, наверное, заболела, но руку не выдергивает, позволяя вести себя куда-то по направлению, ей не знакомому.       Рен сегодня не пошел сражаться с Тецу и Тошики, и Сацуки до библиотеки так и не добралась. С тех пор ее взгляд на этого красноволосого несносного мальчишку немного смягчился…       Возможно, она и правда очень сильно заболела. Иначе почему, когда она смотрела на его улыбку, становилось настолько жарко? Почему лицо горело, как при температуре, ладони потели и язык заплетался так нервно?       — Тебе нравится Рен? — Этот вопрос из уст Тошики застал Сацуки врасплох и заставил вспыхнуть зажженой спичкой снова, в который раз, нелепо, словно в седзе-манге.       — Тошики-ни!.. — Ей нечего сказать в ответ брату, и возмущение в перемешку со смущением медленно затухает, девочка сама себя контролирует, чтобы не сказать ничего, о чем пожалеет потом. — Я бы не сказала… Что «нравится»… Я не уверена…       — Он неплохой, не бесись на него без повода. — Ах, так вот о чем он говорил… От осознания неловкости ситуации стало так жарко, что тяжело дышать: она все неправильно поняла! Глупая…       Раньше с Сацуки такого никогда не было, она всегда осмысливала дважды то, о чем с ней говорили, почему же в этот раз и мысли лишней не возникло, что у вопроса брата совершенно другой контекст?       Через некоторое время отрицать эти по-детски наивные чувства уже не осталось смысла.       Как наивно, мило и нелепо было ощущать в груди эту теплоту, когда она слышала этот задорный бархатистый голос.       Как больно и горько до слез было чувствовать по нему тоску в далёком Лондоне, понимая, что все, что ей остаётся, это выплескивать на окружающих свою неугасимую, вечную, рожденную из собственной глупости и нерешительности пламенную ярость.