Перед завтра

Снаружи уже давно сияет луна. Потянувшись, Кохаку поднимается с пола. В комнате совсем душно, и она распахивает шире входную занавесь, проверяет лежащие в углу ножи. Лезвия остро заточены, ручки на месте, приятной тяжестью лежат в руках — все в порядке, когда понадобится, они ее не подведут. И все равно неспокойно. Кохаку кладет ножи обратно, поправляет хвост и, упав спиной на циновку, выглядывает наружу из землянки, поднимая глаза к небу. Здесь прохладнее — ветер мягко колышет ее волосы, задувает под платье, остужает лицо. Интересно, как там дела у Рури? И у остальных? Они уже так давно не виделись, мало ли что могло случиться. Хочется верить, что все нормально. Не может не быть: вся деревня приглядывает друг за другом, Рури прекрасная жрица, у всех них есть общая цель, и за ними не гонится Стэнли Снайдер с целым отрядом воинов, так что они наверняка справляются. От этого становится чуть легче. Все это так странно. Завтра важный день, и их Форт Медуза вроде к нему готов, но почему-то, кроме уверенности в словах Сенку и Рюсуя, Кохаку еще и всей кожей ощущает возросшее в команде напряжение, исходящее практически от каждого. Им сквозит даже от Хьеги с Цукасой, и скорее всего, от самой Кохаку тоже. Это непривычно, поэтому она просто надеется, что все обойдется, и это не дурное предчувствие. Пусть, даже если их ранят, они все отряхнутся, как звери, залижут царапины и двинутся дальше. Сон совсем не идет, и она возит по циновкам босыми ногами. Без каменной обуви, как и без своих ножей, в новом мире, не ограниченном деревней, она как-то... чувствует себя менее защищенной. Особенно сейчас. Внутри словно бурлит, и хочется уже поскорее это выплеснуть: бежать, сражаться, что-нибудь делать. Кохаку никогда не умела терпеливо ждать, а ждать теперь приходится, и это жутко выводит из себя. Сбоку, с внешней насыпи, раздается какой-то шорох, скатывается каменная крошка. Кохаку напрягается, тут же садясь, но оттуда доносится голос: — Кохаку, ты еще не спишь? Она тихо выдыхает. Луна — это еще пока не Стэнли Снайдер. — Что-то случилось? — спрашивает Кохаку. Луна забирается к ней, сама на себя не похожая: в ночном свете ее кожа кажется бледной, несмотря на неровный загар, лицо выглядит встревоженным, глаза странно припухли. В землянках низкие потолки, поэтому в полный рост стоять не получается. Кохаку встает, опускает руку на холодное плечо, обнимая ее, и задергивает за Луной полог, втягивая ее внутрь. И когда успела так замерзнуть? На улице только сейчас можно находиться: нет этой бесконечной жары и насекомых, которых обычно полно. Кохаку до них нет особого дела, но Луна-то их терпеть не может, неужели ей и ночью не погулять? Опустившись на колени и обмякнув, Луна поворачивается и доверчиво утыкается носом ей за ухо. Кохаку слышит ровное дыхание, ощущает пока робкие руки на талии, и Луне уже даже не мешает ее грубый веревочный пояс: привыкла за время их безумного путешествия. Пользуясь возможностью, Кохаку отстраняется и почти невесомо целует ее ключицу, едва задевая губами. Чтобы утешить? Успокоить? Наверное. А еще водит руками по напряженной спине и думает, что Луна сейчас похожа на натянутую тетиву — как у лука Укио — и ее точно что-то беспокоит: она тоже пахнет тревогой. — Я не могу уснуть, — словно слыша ее мысли, бормочет Луна. — Хотела увидеться, — договаривает она тише, отстраняясь и не выпуская Кохаку из кольца рук. От этого становится уютнее, но противное липкое чувство в груди все равно не дает расслабиться. Как будто попрощаться пришла. Даже думать об этом не хочется. Пусть Сенку думает — это по его части, а она просто... — Я тоже, — только и произносит Кохаку. — Но уже поздно, а нам надо хорошенько отдохнуть. Просто оставайся, если хочешь. Наверное, это звучит странно, потому что Луна вдруг меряет ее оценивающим взглядом — Кохаку хорошо видит в темноте ее огромные зрачки, — хмыкает и уверенно обхватывает ее лицо ладонями. Они у Луны мягкие, совсем не грубые и без мозолей. Она, хоть и пытается всегда казаться опасной и ядовитой, на самом деле даже меч держать не умеет, не говоря уже о том, чтобы с кем-то драться или тренироваться. И может пораниться, даже просто пытаясь забраться на дерево. Не моргая, она смотрит на Кохаку, и выражение лица у нее становится хитрющим, как когда она распушает перед всеми хвост, говоря: «Потому что я в этом хороша!». А Кохаку улыбается в ответ, разглядывая ее лицо вблизи. Вряд ли сама Луна ее вообще видит — больше притворяется, у нее не такое хорошее зрение, привычное к темноте. Как-то, пытаясь спрятать страх, дергаясь от каждого шороха и прижимаясь к ней, она вообще сказала, что никогда раньше ночи не казались ей такими черными. Кохаку рассматривает ее будто впервые: россыпь веснушек на щеках, большие глаза, бликующие, как у пугливого ночного зайца. На губах темнеет долго заживающая ранка, за которую Кохаку до сих пор немного стыдно. Луна слишком... хрупкая, и кусать ее так сильно, наверное, не стоило. С ней приходится быть осторожнее, чем со всеми, кого Кохаку знает. К этому сложно привыкнуть. Луна быстро облизывается и, кажется, никак не может решить, куда смотреть: скользит невидящим взглядом по ее подбородку, бровям, волосам, и вниз — по шее и груди. Затем Луна кивает — то ли чему-то в голове, то ли на предложение остаться — и вдруг напористо тянется за поцелуем, сразу касаясь мягким языком. Кохаку чуть прикусывает самый кончик, приглашающе открывая рот шире, и ведет руками по плечам и спине. Сминает тонкую ткань платья, вжимая Луну в себя. Удивительно, думает она, насколько в этот раз все проще. Еще пару недель назад они сталкивались носами, Луна нервно дергалась, краснея, утверждала, что сейчас она покажет, как правильно, а потом — что она просто никогда не целовалась с девушками, поэтому и получается так неловко и некрасиво. Но сейчас все по-другому. Луна разрывает влажный поцелуй и немного отодвигается, пытаясь вдохнуть, снова облизывается и тут же прижимается — почти нападает — снова. У Кохаку начинает печь щеки, и она не может перестать улыбаться прямо в поцелуй. Луна с самого начала безуспешно пытается быть инициативной, и иногда их взаимодействие напоминает игру двух львиц, катающих друг друга по траве. Но нет, думает Кохаку, зарываясь пальцами в ее мягкие теплые волосы. Они все еще львица и кролик. Просто кролик стал таким, каким и должен быть — все еще пугливым, но любопытным и до безобразия бесстыжим. В самом начале Луна закрывалась, мгновенно краснея шеей и грудью от поцелуев и касаний, сводила брови домиком и выдыхала: «Хва-атит, не могу больше». А еще предпочитала после избегать Кохаку, прячась по всему Форту. Как будто она не могла ее поймать, пф, за кого Луна ее вообще принимала? Ее бы нашла даже Суйка. Кое-что Луна, конечно, знала обо всем этом: прошлом и науке, поцелуях, отношениях, и том, как должно быть правильно. Но Кохаку всегда была проще, а еще — способной, она быстро училась на практике, усваивая лучшее, и все равно делала все по-своему. Иногда она, правда, переживает, что может случайно сделать Луне больно: слишком сильно сжать, оцарапать или снова больно укусить. Оставить синяки на светлой коже, которую совсем не хочется ранить. Кохаку умеет обращаться с силой в бою, знает, как ее рассчитать на тренировках, но, когда дело касается Луны, все это куда-то испаряется. Контроль утекает, и ей приходится сдерживаться, чтобы не натворить дел. И, как говорит Луна, «быть немного нежнее». Но сегодня и это обстоятельство кажется другим. Повисшее в воздухе ожидание выворачивает все наизнанку, и Луна так цепляется за нее, сама целуя и агрессивно трогая, будто не хочет, чтобы хоть кто-то здесь сдерживался. — К-кохаку, иди сюда... — тихо и как-то зло шепчет Луна, отклоняясь назад и упираясь ладонями в циновку. Ну можно так можно. Разве она будет спрашивать дважды? Чуть приподнимаясь на коленях, Кохаку сама целует ее в приоткрытый рот. Губы у Луны мягкие и даже будто сладкие, похожи на сахарную вату, которую когда-то делал Сенку. Обводя руками ее плечи, Кохаку спускается ладонями к груди и сжимает, чувствуя сквозь ткань плотные соски. Луна стонет в поцелуй, гладит ее бедра подрагивающими пальцами и вцепляется так сильно, что Кохаку резко вдыхает. Будто извиняясь, Луна проводит руками по бокам вверх, сползает к пояснице, широко оглаживает спину и вплетает руку в высокий хвост. Чуть тянет назад, заставляя Кохаку отстраниться. Она открывает глаза: взгляд у Луны плывет, а покрасневшими щеками можно было бы осветить целую деревню, как лампочкой. А еще она снова задыхается, мелко дрожа. Кохаку хмыкает, наклоняя голову набок. Такая реакция — хорошая награда. Значит, она все делает правильно. Раньше Кохаку не особо понимала, в чем смысл поцелуев. Много слюней, какие-то вялые движения, язык и зубы, еще и не только свой рот используется, но и чужой — это же неприятно? Секс, как называли соитие современники Сенку, был любопытнее, но в деревне Ишигами это никогда не считалось чем-то, чем можно заниматься просто так, ради развлечения. Это было нужно для того, чтобы у заключившей союз пары рождались дети — и все. А оказалось, что делать это с человеком, который тебе не безразличен, просто приятно. И можно. Особенно Кохаку нравится то, как Луна жалобно сводит брови, когда она беспорядочно гладит ее тело, пощипывая за бока или соски: это выглядит мило, а еще от этого теплеет внизу живота и хочется еще, и еще, и еще немного. Поддразнить ее, заставить хныкать и, может быть, даже шептать «пожалуйста» и звать ее по имени. Хотя Кохаку в Луне вообще все нравится, если честно. Она красивая, у нее большие глаза, длинные ресницы и теплая бархатистая кожа, которую так хорошо трогать. По ней приятно водить пальцами, рисуя узоры как на песке, ее приятно целовать, ее волосы шелковистые на ощупь, а еще она всегда пахнет чем-то сладким и вкусным. Кохаку не болтлива, а Луна дополняет, ее хватает на них обоих — и Кохаку просто нравится слушать, как та рассказывает что-нибудь о себе и прошлом, забывшись. Раньше она думала, что это только Сенку такое трепло, потому что такой же, как Хром, а оказалось, нет — многие из тех, кто жил в далеком прошлом и выбрался из камня, любят делиться историями. И вспоминать. Теперь, когда Кохаку можно делать с Луной все, что угодно, она точно знает, что ребра у нее не такие уж костлявые, а бедра еще мягче, чем выглядят. Вся Луна для нее — как мороженое, подтаявшее на солнце. Луна, пытаясь отдышаться, оставляет на ее щеках легкие поцелуи, проводит рукой по загривку и роняет на себя, падая на спину. Упершись на руку, Кохаку аккуратно подцепляет черную подвеску на ее шее и тянет, заставляя Луну чуть не стукнуться с ней лбами, а затем влажно целует снова — в припухшие губы. На языке Кохаку это значит: «Не убежишь». Дернувшись, Луна шарит по ее животу и бокам, от чего Кохаку становится щекотно, подается навстречу, и это красноречивее любых слов говорит о том, что она и не собиралась. Кохаку перехватывает ее руки своими, поочередно целует гладкие ладони и ведет пальцами по запястьям, локтям, предплечьям — вверх, до самого основания шеи. Обводит ключицы, слушая, как учащается дыхание, спускается ниже и останавливается у шнуровки платья. Медленно развязав ее, приспускает платье с плеч и обхватывает голую грудь. Она меньше, чем у самой Кохаку, и удобно помещается в ладонях, совершенно по-особенному. Кохаку мнет ее, гладит торчащие соски, и на коже Луны прямо под пальцами появляются маленькие мурашки. Луна втягивает воздух сквозь зубы, тихо стонет, и Кохаку довольно щурится. Еще. Она наклоняется ниже, прикусывает мочку ее уха, облизывая чувствительное местечко за ней, и Луна вздрагивает всем телом сразу, судорожно дергает ее за край платья, будто это может чем-то помочь, и тихо, пока беззвучно хнычет. Выбившаяся из-под заколок челка занавешивает ей глаза. Кохаку замирает над ней, разглядывая, и Луна тянет к ней руки, обнимает за шею, заставляя наклониться ниже. Вжимает в свое мягкое тепло. Кохаку бездумно водит руками по ее бедрам, бокам, заодно окончательно стягивая ненужное сейчас платье, и целует под линией челюсти. Сердце стучит так громко, что она едва слышит тихое: — Ботинки... На ботинки не уходит и нескольких секунд, Кохаку просто стягивает их следом за платьем, зацепившись за края, гладит освобожденные тонкие икры, обводит колени и надавливает, заставляя Луну раскрыться. Бедра хочется целовать — и Кохаку целует, поднимаясь выше, покрывая прикосновениями всю эту приятную голую кожу. Луна всхлипывает и тут же резко замолкает: явно старается быть тише. В ответ Кохаку стреляет взглядом снизу вверх, замечая, что та прикрывает рот рукой. Чувствительно прикусывает над коленом, вырывая резкий вскрик. Все-таки плохо получается, так какой смысл молчать? Если громкая, так не стоит и пытаться притворяться кем-то другим. Но это не про Луну, она давно поняла. Кохаку хмыкает своим мыслям и перемещается выше, целуя над резинкой белья. Луне под ней не лежится спокойно, она ерзает, поднимается и тоже почти садится. Кохаку понимает ее без слов: упирается своим лбом в ее и направляет к себе ее руки. Луна тут же задирает ее платье, оглаживает живот и, подвинувшись ближе, отчаянно кусает в основание шеи. Кохаку фыркает, ласково целуя ее в висок, и роняет обратно — на отброшенное платье. Ну правда же — такая милая. Из-под полога дует, и вся Луна тут же покрывается мурашками. Она слабо ударяет Кохаку пяткой по спине, требуя тепло обратно, откровенно проводит языком сначала по ее верхней губе, потом по нижней, и целует, на каждом выдохе едва дотягиваясь — от ее аккуратности, осторожности и всех обманок не остается и следа. Лицо Луны перед приоткрытыми глазами расплывается: от всего этого Кохаку ведет, словно от алкоголя, и она пьяно приникает к губам, вжимая Луну в циновку, целуя так, как хочется и можно — глубоко и почти грубо. Просунув руки под спину и прижимаясь всем телом, Кохаку понимает, что не хочет, чтобы завтра наступало. Вдруг все окажется хуже, чем они предполагают? Не так может пойти абсолютно все: даже Сенку еще не умеет заглядывать в будущее. Вдруг кому-то из них придется умереть? Кохаку знает, что готова — готова давно, потому что это сама суть ее пути как воина и защитника, но потерять Луну... Она чуть приподнимается, кладет руку на грудь Луны и слушает живое биение ее сердца. Зажмуривается, отгоняя мысли: сейчас не время о таком думать. Но противное чувство только разрастается, словно распухая в голове плохими мыслями. Нет, потерять Луну она не готова. И это тоже приятно — что эта слабость у нее есть. Кохаку шумно выдыхает через нос и быстро ведет рукой вниз. Снимая белье, отмечает забавный узор на ткани сзади — две скрещенных полоски. Это похоже на букву из английского алфавита, одну из самых последних, но она его так и не выучила, так что, может быть, просто кажется. Откинув трусы в сторону, она снова целует внутреннюю сторону бедра, ведет языком выше, оставляя мокрую дорожку, скользит мимо горячей промежности и сжимает зубы на косточке. Луна выдыхает краткое «ой!» и укоризненно смотрит из-под ресниц — наверняка капризно, как недовольный ребенок. Кохаку даже не нужно ее видеть, она и так знает. Чувствует ее реакцию. Усмехнувшись, она целует под пупком, спускается губами ниже и, дразняще лизнув над темным пушком, касается пальцами горячих складок. Здесь Луна тоже мягкая, податливая и мокрая, она дергается и хмурится, тут же расслабляясь, стоит Кохаку погрузить в нее сразу два пальца. Кохаку не торопится, двигает рукой медленно, целует в центр впалого живота и дорожкой поднимается к груди, чтобы обхватить губами сосок. Луна под ней стонет и, приподнимаясь на локтях, тоже пытается целоваться — куда может дотянуться и куда попадает: в щеку, в ухо, в нос, в макушку. Она лихорадочно водит руками по плечам Кохаку, мнет грудь и шарит по шее. Кохаку чувствует, как жар охватывает тело до самых пяток. Поймав обе беспокойные руки Луны, она заводит их ей за голову, нависая сверху, и заглядывает прямо в глаза. Луна даже не пытается вырваться, лишь улыбается уголком губ, прикрывшись ресницами. Замирает, как перед хищником. И от этого Кохаку так странно накрывает нежностью. Она вытаскивает палец, облизывает, пробуя на вкус, и вводит уже три, чуть сгибая и понемногу ускоряясь. Луна напрягается, дышит через раз, мотает головой, закусывая губу. Ее прическа растрепывается по циновке сильнее с каждым движением, платье сбивается под спиной, когда она сучит ногами. В какой-то момент она начинает хватать ртом воздух, будто хочет что-то сказать, но вместо этого только стонет и беспомощно дергает руками. Запрокидывает голову назад, доверчиво открывая горло, и Кохаку кусает ее, тут же зализывая. Все равно — пусть с Луной останется хоть что-нибудь, если вдруг все пойдет по плохому сценарию. Спрячет под этим своим украшением на шею. Нависая над ней, Кохаку старается запомнить каждую деталь: приоткрытый рот, дрожащие ресницы, очаровательно сведенные брови, влажную, покрытую мурашками кожу. Все эти честные откровения. Есть что-то волшебное в том, как ее пальцы исчезают внутри Луны, и чем быстрее ее движения, тем ярче выделяются ребра, тем жалобнее Луна всхлипывает, подаваясь вниз, тем сильнее выгибается. Она начинает насаживаться глубже, и Кохаку чуть поворачивает ладонь, подстраиваясь. Луна шумно выдыхает, тянется наверх, смазанно целуя ее куда-то в натянутое предплечье, клацает зубами и пытается свести колени вместе, но вместо этого замирает на несколько секунд, почти звеня от напряжения. Кохаку делает еще пару движений — просто по инерции, чтобы увидеть, как Луну от этого начинает бить крупная дрожь, почувствовать, как она сжимается вокруг — и вытаскивает пальцы, вытирая о брошенное белье. С собой она чуть позже разберется, а пока можно и полежать немного. Они все равно уже никуда не торопятся — а разгоряченную Луну приятно и просто обнимать, особенно сейчас, когда она тяжело дышит, что-то бессвязно шепча, почти растекается по полу и жмурится, словно ей действительно хорошо. Лунный свет прокрадывается через полог, ложась на стену длинными бледными полосками. Кохаку поворачивает голову и ловит на себе теплый взгляд. Улыбаясь, Луна подвигается ближе и говорит: — Мне кажется, Челси что-то заподозрит, если я не вернусь. Она неугомонная. Кохаку убирает разлохматившуюся прядь ей за ухо, целует в лоб и садится, скрестив ноги. — Может быть. Но ты можешь остаться, я уже говорила. Луна поджимает губы на мгновение, а потом мотает головой, тяжко вздохнув, оглядывается и вытаскивает из-под себя платье. Следующие несколько минут они тратят на шнуровку — и кто только придумал такую неудобную одежду? Луна целует Кохаку в щеку, и добравшись до белья, морщится. Потом вопросительно приподнимает бровь и, забавно фыркнув, все-таки надевает обратно. Кохаку молча поправляет свое платье, а Луна почти незаметно оказывается у выхода. Несколько секунд она смотрит на Кохаку, сидя у полога вполоборота. Почему-то в тени, куда не попадает лунный свет, Луна кажется сейчас такой чужой. Кохаку сглатывает. — Надеюсь, все будет в порядке, — произносит та напоследок, выскальзывая наружу. Кохаку тоже на это надеется. И сделает все от нее зависящее — для победы, для Луны и для того, чтобы остальные выжили. Чувствуя ползущие по спине мурашки боевого предвкушения, она поеживается. Наверное, так и не сможет сегодня заснуть, сейчас еще немного посидит и на рассвете пойдет потренируется. Может, хоть это поможет избавиться от этого тяжелого ощущения. Разочарованно вздохнув, она задергивает полог окончательно.