кофейный мальчик

      Ваня греет мёрзнущие ладони об кружку, уставившись невидящим взглядом на чёрное содержимое, источающее пар — кофе замерло глянцевой плёнкой, за которой пустое ничто, и ему хочется нырнуть внутрь с головой, окунуться в горячую горько-сладкую субстанцию и утонуть.       Очередной крохотный глоток, а он не может никак понять, сладко ему или нет.       Сколько сахара он уже положил?       Всё болит.       Он опускает глаза на запястья, покрытые крупными синяками и следами пальцев, и тошнота стучится оглушительно громко.       тук-тук, есть кто дома?       а дома никого.       Желудок скручивает спазм, но кроме кофе и воды в нём не было ничего уже больше суток, и Ваня давит рвоту, сглатывая тугой комок — он ненавидит блевать, задыхаться, судорожно сжимая ободок унитаза, дёргаться эпилептиком и за отвратительными звуками и биением сердца не слышать собственных мыслей, лишь одну —       ты вот-вот умрёшь, захлебнёшься позорником и разобьёшь башку, таким тебя и найдут.       Ваня утирает разбитые губы и шипит от пронзившей боли — разбередил ранку, и язык обволакивает знакомый ужасающий привкус солёного металла, остотерчевшего за последние часы до истерики.       Хочется принять душ, встать под горячие упругие струи и стоять-стоять-стоять, пока кожа не станет ярко-красной и не начнёт невыносимо зудеть — только бы смыть, стереть, забыть прошедшие сутки, проклятые двадцать пять с половиной часов, за которые всё перевернулось, на которые его макнули в какой-то нездоровый мир, словно толкнули Алисой в нору, а он и провалился, оказавшись там, куда никогда не стремился, о чём не подозревал, не зная, что говорить и что делать.       Хотя ему ничего делать и не пришлось, за него всё решили, требовалось лишь подчиняться и ждать, веря в напарников.       Но, разглядывая кухню в офисе, чистые шкафчики, пару оставшихся кружек в мойке, крошки от печенья, чайничек для заварного чая, почти полную кофеварку, заваренную специально для него, ему кажется, что он так и не вернулся.       Кофе — самое частое, что он пьёт.       да ты на семьдесят процентов состоишь из кофе, двадцать из своих энергетиков и всего десять — воды. не понимаю, как так можно жить.       ну так вам и не нужно, товарищ майор.       Больно.       Ваня трёт ноющие рёбра, машинально сводя бёдра, и мышцы пронзает тупая боль — двигаться не стоит.       Стоит отправиться в больницу, честно всё рассказать и пройти полный осмотр, хотя бы Антоновой открыться, попросив лекарства и советы, но он не скажет и слова, достать по связям сильное обезболивающее он сможет и сам, а большего ему и не нужно, само заживёт, мазей в аптеках полно, если что загуглит бабушкины методы по рассасыванию гематом.       Настоящей бабушки, которая могла бы поделиться народными средствами, у него нет.       Ваня бы не отказался от травяного чая и домашних пирожков.       Ваня хлебает кофе, похожий на растворённые таблетки, и ему кажется, что он чувствует жаркое дыхание у правого уха.       Тот человек всегда был справа.       Его тошнит.       Холод любовно заворачивает в плед, он ёжится, передёргивая плечами, и снова пьёт невкусный кофе, таращась на обстановку вокруг, узнавая и не узнавая. Будто попал в картинку, которую раньше видел только на экране, а тут раз — и запрыгнул, как в зеркало, и всё похоже, но не то.       Ваня хочет назад, но не знает, как.       Наверное, что-то из арсенала Антоновой могло бы помочь, но о случившемся никто никогда не услышит, всё останется просто похищением и избиением, просто завистью одержимого психа, всё останется просто.       Ваня хочет расплакаться, как в детстве, когда ещё можно было, и реветь-реветь-реветь, без остановки, надрывно, пока не полегчает, пока не выльются все слезинки до последней.       Но он может только пить горячий кофе в практически пустом офисе, прокручивая в голове воспоминания и пытаясь спрятать их в чулан собственного подсознания. И почему он не забыл, у него ведь психологическая травма, она должна была закупориться подальше точно нож в чехол и не показываться, изредка тыкая, но нет, каждая секунда такая яркая, что он чувствует запах пыли, пота и дешёвого порошка, слышит тяжёлое дыхание и отвратительные слова, видит безумный взгляд и оскал, ощущает потные большие ладони и…       Он блюёт в раковину, на чьи-то кружки с разводами от чая, и дрожит.       По щекам текут позорные слёзы.       Только бы он был один, только бы никто не пришёл.       только бы он был не один, только бы кто-нибудь пришёл.       На плечи ложатся тёплые руки, поддерживая. Становится легче.       Он уверен на все сто процентов в том, кто это, и паника унимается, не успев проснуться.       Это Галина Николаевна, всё в порядке.       Ваня шмыгает носом, сплёвывая и полоща рот, безуспешно вымывая неприятный привкус, а Галина Николаевна гладит по спине и молчит.       Наверное, она всё знает — она всегда всё знает, это же она.       От этого почти не страшно, она никому не скажет и не осудит, и когда он разворачивается, несмело заглядывая ей в лицо, то не видит ни отвращения, ни отстранённости, ни жалости — она мягко улыбается и усаживает его на стул, подливая свежего кофе.       Кофе сладкий и точно не из растворённых таблеток.       Галина Николаевна возится с продуктами, нарезая бутерброды, и ставит перед ним тарелку — хлеб, колбаса, сыр, просто и старо как мир, и от первого укуса всё взрывается салютами, его подхватывает ураган и уносит туда, куда он хотел.       Назад.       Ваня жадно вгрызается в бутерброд, проглатывая почти не жуя, запивая переслащённым кофе и едва не плача от облегчения.       он действительно вернулся, всё действительно закончилось.       Галина Николаевна хмыкает, садясь напротив и наливая себе кружку кофе, спокойная как обычно, надёжное плечо, на которое всегда можно опереться, и ему любопытно, на кого опирается она, когда тяжело — наверное, на Николая Петровича, он ей ближе всех.       Точно родители, приглядывающие за непоседливыми детишками.       Хихиканье совершенно неуместно, но никого это не волнует, они просто в тишине пьют кофе. — Майский ждёт тебя снаружи, сегодня переночуешь у него.       Первый кусок второго бутерброда чуть не вываливается обратно — Ваня таращится на Галину Николаевну, которая будто и не понимает, что такого сказала. А может, и не понимает, никто ведь не знает об его чувствах.       Никто же? — Тебе не стоит оставаться одному, а он волнуется. Ни у кого не возникнет вопросов.       Он понимает.       Она знает.       Они молчат.       Аппетит пропадает, Ваня откладывает еду, опуская глаза на запястья, украшенные браслетами-синяками-метками, и обхватывает онемевшими пальцами кружку, делая внушительный глоток.       Похоже на парацетамол.       Гадость. — Это не проблема.       Ваня думает, что это проблема, что он — сплошная проблема вне работы, и ему страшно. Раз поняла Галина Николаевна, понять могут и другие, они же лучшие из лучших, они же щёлкают дела как щелкунчик орехи, а он никудышный актёр и никогда так не влюблялся.       Дурак.       Ему хочется утопиться в кружке с кофе, но голова не пролезет, слишком большая, разве что ткнуться носом и сделать пару глубоких вдохов, не отрываясь. — Сергей варит отличный кофе, тебе стоит попробовать.       Ваня вскидывает на неё голову, подозрительно щурясь, а Галина Николаевна словно и не говорит ничего особенного, словно правда имеет в виду только то, что произносит, не больше, но всё очевидно, она в курсе и пытается ему помочь — он благодарен и он её ненавидит. В чём смысл пробовать то, что он никогда не сможет получить? Просто подразниться? Проблем ему хватает и так.       Чужие руки фантомным пламенем жгут колени, поднимаясь выше, и он жмурится до рези и фейерверков, прогоняя душные воспоминания — такие же душные, как объятия того человека.       Зачем он вспомнил сейчас? — Тебе нужно отдохнуть, иди.       Ваня не знает, что ему делать, он просто хочет спрятаться от произошедшего и самого себя, но он привык выполнять её приказы, и потому покорно встаёт, медленно и осторожно, и шаркает к выходу, сгорбившись и засунув ладони в карманы.       Её взгляд касается спины направляющей рукой, твёрдо, но мягко толкающей вперёд.       Навряд ли Майский правда будет ждать его столько времени, у него свои дела, своя жизнь, для Вани там нет места — ни у кого для Вани нет места, только рабочее кресло и компьютер.       Майский опирается на капот, залипая в телефоне, одетый в привычное чёрное и с хвостиком.       Ваня тормозит, разглядывая его, и думает, что он так и не выбрался из подвала — он лежит там, прикованный, обессиленный, пялящийся в никуда, а тот человек насилует его, целует и говорит, что они идеально друг другу подходят.       Майский — Серёжа — оборачивается, словно почуяв его, и улыбается, взмахивая рукой и убирая телефон.       Галина Николаевна не соврала.       Хорошего кофе хочется.       я люблю тебя, люблю, люблю.       разве ты не понимаешь?       ты не уйдёшь от меня, ты останешься со мной навсегда.       Наверное, у него лихорадка от недоедания и стресса, наверное, он свихнулся — Галина Николаевна наблюдает за ними из окна и, поймав его вопрошающий взгляд, уверенно кивает.       Ваня сглатывает горькую слюну и привкус таблеток, быстрым шагом направляясь к машине и запрыгивая в приятно пахнущий салон. — Говорят, ты варишь классный кофе. — Ага, поехали, угощу тебя и восполню недостающие проценты. Ты, наверное, за кофе готов душу дьяволу продать. — Где подписать?       Серёжа усмехается, заводя машину и выезжая с парковки, а Ваня откидывается удобнее, ощущая себя хорошо.       Даже если он всё ещё лежит в том подвале, ему всё равно — здесь и сейчас он рядом с Серёжей, едет к нему домой пить домашний кофе, который сварят специально для него.       Наверное, он получит не только кофе — Галина Николаевна редко ошибается, а если она отправила его к Серёже в такой момент, значит, есть надежда.       Ваня улыбается и смыкает веки.