Тик-так

Тик-так — отражают стены пустого коридора восьмой час подряд. Тик-так. Отравление запахом хлора, которым уже насквозь пропитался бетонный пол блеклого грязно-зелёного цвета. Тик-так. Вместо воздуха по лёгким циркулирует смрадный фенол, вперемешку с запахом крови. Тик-так. Вместо человека в коридоре старый оголённый провод, в который каждый час, каждую минуту поступает все больше и больше тока, который вот-вот развалится от такого напряжения. Тик-так. Мигающий под потолком холодными зелёными вспышками-молниями светильник, выполняющий функцию разве что фонового шума своим гудением, наделяет коридор ещё большей тошнотворной стерильностью. Ощущение, как будто тебя поместили в сине-зеленую капсулу с антисептиком, в глаза спички засунули — чтобы не заснул наверняка, и положили эту капсулу под одну из тех ламп, что стоят в кабинетах для допросов. Единственное отличие — спрашивать тебя никакой хмурый дядька ни о чем не собирается, а, следовательно, лампу тебе тоже никто выключить не сможет. Да каяться в своих грехах и молиться некому будет. Тик-так. Ледяные бледные руки, с изодранными заусенцами, истрепали края бумажного билета, смяли так, что текст покрылся белыми трещинками-паутинками. Тик-так. Понятный только одному этому человеку шепот обкусанными губами, с проступающей из маленьких ранок кровью. И на перебой с часами только шум этой самой крови в ушах. Такое бывает, когда выныриваешь из воды, после того как чуть не захлебнулся. Вот и он захлебывается. Жаль только не водой, а мыслями, возможными исходами и горечью пачки сигарет, выкуренной восемь часов назад до последней. Потому что «нет, вам нельзя в операционную, да остановитесь же вы, это против правил». А чихать он хотел на эти ваши правила, у вас там его солнце в операционной умирает, у вас там оно обезболивающими накачанное лежит, вы его сейчас резать там будете. Вы его вселенную там резать будете, вскрывать, вспарывать своими скальпелями острыми. А мысли в голове крутятся. Крутятся вихрями, тайфунами, ничего не оставляя в покое. Каждую секунду тело пронзает иглами. Если бы он сейчас вскочил на ноги, то, вероятнее всего, клюнул бы носом в этот бетон, пропитавшийся насквозь хлором. И уже не понятно, что больше этим хлором пропиталось: тело или бетон. Тишину вдруг разрезает скрип двери, сохранившей дотошную белизну несмотря на свою старость и облезлость. Из операционной выглядывает худющая женщина, угловатая вся, в халате белом, больше на скелета похожая, чем на человека живого. Место тут такое — все безжизненным становится. Особенно те, кто проводит здесь большую часть своей жизни, особенно те, у кого на руках чьи-то вселенные постоянно умирают. Он подрывается, еле удерживая себя на ногах, опираясь на стену шершавую, с старой, облупившейся краской. А женщина эта смотрит глазами, кажущимися на фоне острого, худого лица, неестественно большими. И в этих глазах неестественно больших растекается сожаление, целые океаны боли в них отражаются. Не скажешь совсем, что глаза эти регулярно у себя на столе умирающих видят. Глаза, за столько лет не смирившийся с тем, что чьи-то жизни у нее из-под пальцев постоянно уползают. И глаза она эти в пол опускает, когда встречается с таким же взглядом простуженным, с утекающей каждую секунду надеждой. Рассматривает трещины на грязно-зелёном бетоне и выговорить пытается дрожащим, хриплым, еле живым голосом. — Присядьте. А он не то что сесть не может, ему пальцем сейчас пошевелить будет тяжко, он так и стоит и смотрит на угловатую фигуру остолбенело. А та все же начинает говорить, только голос у нее ещё более хриплый, засушливый, на писк иногда срывающийся. — Пациент умер на операционном столе… И вдохнуть не получается. Перед глазами все плыть начинает, их пелена влаги солёной застилает, что стекает по щекам прямо к губе, с запекшейся кровью. И соль эту корку крови разъедает, и щипать очень должно это больно, но он не чувсвует. Он в крик пытается сорваться, но даже это у него не получается, горло только саднит, и все что получается выдать — это обрывистые хриплые выдохи. И глаза абсолютно пустые, как два стеклышка. Он сейчас на рыбу похож, что во время цунами на сушу выбросило. Глаза мутные, ни вдохнуть, ни выдохнуть не получается. Кислород лёгкие принимают за что-то инородное и не впускают в себя, а только схлопываются. И вскоре в глазах мутнеть начинает, тело больше контролю не поддается и валится безвольной куклой на холодный бетон. И все, что он слышит — это гудение старой коридорной лампы и гул голосов, которые разобрать уже не получается. И все, что он чувствует — это пустота, эмоциональный вакуум. Ночь. Операционная. Минус два.