Good girl

      Она не раз возвращалась домой с изодранными в кровь руками и коленями после «удачного» катания на велосипеде - жажда скорости не дремлет, а вот самосохранение подчас вырубается напрочь. Тогда мама отводила её в ванную, тщательно смывала кровь, затем в свою комнату - самый уютный и родной уголок дома - сажала на кровать, а сама доставала небольшой тюбик мази из благовоний, одуванчиков и облепихи. Она брала её исцарапанную ладонь и нежно втирала жёлтый крем, что-то присказывая себе под нос. Драло кожу потом ужасно, но обычно к обеду успевал вернуться отец, который иногда приносил что-нибудь вкусненькое, а с карамелью за щекой на боль грех жаловаться...       Интересно, что сказала бы мать, увидь она чужую кровь на её руках?       Своё первое убийство Ванесса совершила одним чудесным, дождливым, весенним вечером, когда сквозь по-осеннему ледяные капли янтарём проглядывает солнце и облака, кучерявые, ало-синие, предвещают затяжную плаксивую погоду.       Её психотерапевт - важная женщина с афро и алыми шпильками десять сантиметров, от одного росчерка ножа как кукла осела в подворотне, точно кто отпустил ниточки.       У Ванессы тогда ещё не было ни костюма, ни особого имени. Она была просто Ванессой, девчушкой с подведёнными глазами, в розовой кофточке и с кухонным ножиком за пазухой. Она была просто Ванессой и, кажется, разучилась думать.       Под сереющим небом алые капли не выглядели, как сгустки янтаря, как зёрнышки граната. Кровь струилась по её рукам вперемешку с дождём, падая на грязь асфальта, и она падала вслед за ней.       Ванессе хотелось кричать, рвать горло, руки, волосы, выкинуть куда подальше этот проклятущий нож, чтобы наверняка, чтобы с концами. Перед ней, из вскрытого разрезами брюха нашинкованные кишки, как корабли без парусов, текут по асфальту, подхваченные ручьём из водостока.       Ванессе хочется блевать, рыдать, но она видимо сильная, дышит, сдерживается. Она молодец, она умничка, сделала всё правильно. Она хорошая девочка, прямо как он сказал, а кто он такой, чтобы ошибаться?       Меньше чем через семь минут алые шпильки десять сантиметров мажутся в бумаге и овощных очистках на дне мусорного бака, дождь, верный помощник, смывает кровавые разводы, а кишки к утру сожрут бездомные дворняги, даром что расплодились.       И всё у неё хорошо. Она справилась, сумела. Так держать. Но правда ли это? И если да, то почему её мир перевернулся несколько раз подряд, пока она шла до дома? Почему она чувствует жрущее отчаяние и страх? Почему черви-мысли выгрызают ей мозги, не дают покоя? Почему руки трясутся как у припадочной, а из горла вырываются лишь всхлипы? Почему она хочет умереть?! О боги, она ведь плохая, плохая, плохая! Безмозглая, доверчивая идиотка Ванесса. Эта женщина пыталась ей помочь, а она убила её, зарезала, как скотину! Отвратительная подлая тварь Ванесса, нет и не будет ей прощения во веки вечные!       Домой она вваливается в истерике, озноб, плечи дрожат, рот искривлён, как у юродивой, а по щекам слёзы в три ручья. Ванесса цепляется взглядом за стоящую на прикроватной тумбочке фотографию своей беловолосой мамы, бросается на кровать и по-звериному воет в подушку от ужаса и мерзкого отвращения к себе. Мама её ненавидит, папа её ненавидит, весь мир её ненавидит! Но даже в таком состоянии она умудряется уловить шипение помех.       Ванесса опрометью бросается к всегда включенному компьютеру, и гнев переполняет её, аж зубы сводит. Это он, он сказал убить, ему это было нужно, он виноват, виноват! Ох, как он виноват, и пальцем не пошевелив, замарал её руки!       Но спесь исчезла так же быстро, как и вспыхнула. Ванесса ведь могла не делать этого, могла. Зачем же она, словно покорная собачонка, вертеться вокруг него и до невроза боится прослушать хоть фразочку, зачем ей это надо, можно же... не слушать.       Она вздрагивает всем телом, и сотни игл страха вонзаются ей под кожу - ложь, не слушать невозможно.       Экран компьютера идёт рябью, вырисовывая улыбающуюся мордашку Гличтрапа, под которой из помех, как цветок из-под земли, распускается одно единственное слово из чёрного текста:       «Убила?»       Ванесса задыхается на секунду, не знает, что сказать, хоть ответ очевиден. Раздражение вспыхивает вновь, но не так сильно, как до этого. Слова мнутся в комок и застревают поперёк горла. Сейчас, как никогда, она практически физически ощущает своё бессилие. Рядом с ним она всегда чувствует себя слабой.       «Не говори, и так вижу. Хорошая девочка».       Их разговор, на удивление, лаконичен. Ей не хватает сил и жёсткости высказать все свои мысли, а Уильям не распространяется на лишнюю болтовню. Наверное, давно уже прочитал её, как раскрытую книгу, проницательный чёрт, хотя, что уж там - в прошлом друзья неоднократно говорили, что у неё всё всегда написано на лице.       Всю последующую неделю Ванесса не спит, а если и засыпает, то вскакивает, обливаясь холодным потом. На вторую неделю дела обстоят получше. Она опять бодрствует, но уже из-за работы. Трудоголизм всегда был её пороком, но сейчас он даже к лучшему. Усталость, мигрень, воспаление в глазах отвлекают, и воспоминания о том вечерке в подворотне утрясаются, отползают на периферию. Острый запах крови и её сгустки на ногтях больше не ощущаются так явно, под пальцами лишь клавиатура. Ванесса думает, что бредит, ведь в такие бессонные ночи ей всё чаще чудится, что она каким-то магическим образом перемещается в прошлое. Тогда у неё была лишь работа до посинения, иглы в висках от слепящего монитора, вечно затёкшие ноги и, иногда, посиделки с друзьями, редкие, но яркие, как вспышки фейерверков, и такие же быстро тухнущие. Что же, сейчас ничего не изменилось, кроме, разве что, последнего, да и того, что десять дней назад человеческие кишки наматывались на неё ножик.       Уильям перед глазами помехами то тут, то там мелькает на экране, просматривает только что законченные Ванессой графики, диаграммы, шерстит большое количество файлов, в том числе и личных. Странно, но она не может вспомнить, когда именно пришёл конец её стабильной нормальной жизни.       Её перевели к новому психотерапевту, судя по всему Афтон был не против. У Ванессы же черви стали скрестись не только в мозгу, но и в сердце. Назойливые вопросы её только раздражают, но находясь на приеме, она каждый раз практически чувствует, казалось бы, давно позабытое спокойствие. Странное, несусветно изувеченное, но спокойствие. Точно Уильям больше не следит за ней, точно не слушает и не может вгрызаться ей в мозг, пока она в кабинете. Как отчаянно и по-детски, очевидно ведь, как всё обернётся.       - Мне опять придётся... убить?       Он не отвечает, мерцает среди зелено-фиолетовых глюков, исчезает в ряде нулей и единиц, тут же возвращается снова. Ей кажется, что он зло ухмыляется, хотя, у него всегда такое лицо.       «Не торопи события», - высвечивается на мониторе, и Ванесса понимает, что не хочет, что обязательно откажется, когда он ей прикажет, и пусть что угодно делает, она не пойдёт вновь на этот кошмар!       Уильям посреди ночи посвистывает статикой, гудит белым шумом, но она просыпается совсем не из-за этого и даже не за тем, чтобы приступить к работе. Мысль почистить контакты обрушилась на неё, как снег на голову. Действительно, для чего ей друзья, всякие Эрни, Дафны, Питеры, Веросики? Она уже давно нелюдимый отщепенец, замкнутый, тихий, простецкий на вид, как и другие одиночки, у неё бледная кожа, волосы секутся, а в голове роится то, что на волю никак выпускать нельзя, иначе пожрет с потрохами. Да и потом, когда в последний раз кто-нибудь из людей к ней обращался? Когда последний раз ее звали на «дружеские» посиделки или просто писали сообщение? Наверное, в другой жизни. А Ванесса хочет, просто умоляет, чтобы хоть кто-нибудь отвлек её от реальности, выдернул из этой проклятой комнаты, как раньше, как когда-то, чтобы больше не слушать, не слышать... Только вот сделать этого некому.       Ванесса засыпает уже под утро, откинув телефон на простыни, а с экрана мерцают только два оставшихся контакта: папа и мама. Да, родители, вероятно, единственные, кто в силах помочь ей, вот только после всего ужаса, что она натворила, Ванессе по-животному страшно. Она ни за что, ни за что не позвонит им! Стекло, как новогодняя елка, заходится всполохами, удаляя последние номера. Уильям не считает, что родители ей пригодятся, а поутру Ванесса про их контакты и не вспоминает.       Однажды она как-то слишком долго смотрит на тумбочку у кровати, пытаясь вспомнить, что это за красивая светловолосая женщина глядит на неё из-под стекла, но её память так и не проясняется. Она опрокидывает фотографию лицом вниз.       Другим днём какая-то незадачливая пташка, опьянённая весенними страстями, со всего духу впечатывается в её окно. Ванесса ловит себя на мысли, что уже три минуты смотрит, как трупик медленно соскальзывает со стекла, оставляя за собой кровавый шлейф, сверкающий на солнце, как неестественно смертельно выгнута шейка, как лоснится белая косточка, и как эффектно на сизых перьях навеки застыли алые капельки, янтарные, как зерна граната сочные.       Из глубины комнаты доносится шебуршание статики, крайне похожее на довольный смешок.                               ***       «Убей её».       Уильям растекается потоками кода, линзой камеры видит скрывающуюся за дверью Ванессу. Волосы не причёсаны, плечи сгорблены, кофта помята. Хорошо, так никто не увидит, что к её сердцу прижато холодное лезвие.       Гличтрап улыбается по-звериному. Бедная, бедная запутавшаяся девочка, маленькая, хрупкая, которую морально сломить легче лёгкого, всего лишь натрещать на ухо статикой ужасные мысли во время сна. Метод древний, как мир, но для чего придумывать новые, если и старые действуют безотказно? Афтон всегда полагался на множество раз проверенную, выверенную до идеала технику сколько себя помнил, будь то возня с роботами, убийства или перекраивание мозгов одной конкретной девчонки. Для него цель всегда оправдывала средства, а лить воду в уши Ванессы чуть ли не самый добрый его поступок.       Только посмотрите на неё! В тот раз пришла вся зарёванная, глупышка и дурочка, смотреть на неё противно было. Теперь же входит ровно, не колеблется, сразу идёт в ванну отмывать нож. Уильям может полноправно гордиться своей работой. Две недели прошло, а уже такой колоссальный эффект.       Второе убийство действительно даётся Ванессе гораздо легче, но липкий осадок, вызванный кровавыми бельмами на полдороги и рвотными позывами, никуда не девается. Она тащится домой не разбитая, не с мыслями о суициде, нет, лишь с кишечным расстройством.       Вот только увидев рожицу Гличтрапа, скачущую на мониторе, Ванесса будто бы выныривает из омута.       Как же так, она же хотела, всеми силами хотела отказаться от его увещеваний! Ванесса помнит, что думала об этом день, два дня назад, неделю, две? В любом случае, как можно было забыть о столь судьбоносном наиважнейшем решении?!       Она машинально хватается за голову, взгляд падает вниз, жадно цепляясь за тумбочку. На ней стояла фотография матери, Ванесса клянется, точно знает, стояла, но где она теперь? Память подкидывает ей лишь образы, никаких четких картин. Погодите, не та ли это фотография, которую она выбросила уже ой как давно? Ну нет уж, что за ерунда, на той была какая-то улыбчивая блондинка с длинными аккуратными пальцами, а её мать совсем не такая, её мать... не такая.       Мысль ускользает тут же, когда гудение пыльного монитора усиливается. Уильяму интересно так, как не было уже ой как давно. Все-таки перестраивать девчонку, ковать ей новую личность занимательно. Последний раз он чувствовал такую вовлечённость лет сорок назад, когда программировал фантайм аниматроников на мгновенное убийство. Ему всегда нравилось создавать из безобидных вещей монстров.       Поэтому Афтон заговаривает с ней сразу же. Не так как обычно, строго по делу и отстранённо, а с какой-то горячностью.       Ванесса рассказывает ему про убийство, как она со спины перерезала глотку, как кровь слегка попала ей на кофту, от чего ту пришлось снять, как жертва корчилась и билась в конвульсиях целую минуту.       «Тебе понравилось?»       Ванесса замолчала, вопрос привёл её в некоторое замешательство. Нет, ей не понравилось, скорее она не почувствовала ничего, чем что-то, в отличии от первого раза, когда ей довелось пережить все эмоции одновременно.       «И что тебе хочется чувствовать?» - вспыхнул на мониторе текст, после того, как Ванесса всё сказала.       На удивление Уильяма она ответила совершенно не раздумывая.       - Кровь. При свете солнца она переливается и становится как янтарь, как гранат...       Ванесса поморщилась от скрипа электричества и шуршания помех. Личико Гличтрапа разошлось на двоичный код и исчезло, но она представляла, как он скачет кроликом с одного провода на другой, не переставая громко хохотать.       Потом был третий, четвёртый, пятый, психотерапевт. Одного пырнуть в спину дюжину раз и смотреть, как кровь выхлёстывает из тела весёлыми фонтанчиками, пока он корежится на асфальте. Всадить другому лезвие прямо в переносицу и, случайно, разумеется, задеть глазницы. Оказывается, глаза такие упругие и скачут прям как мячики, кто бы знал! А третьего оставить без кишок и познакомить с мусоркой - вспомнить прошлое так сказать.       Но Ванесса всё ещё Ванесса, и Уильям это ещё как видит.       «Тебя никто не любит», - говорит он ей однажды.       Открыто унижать совсем не в его стиле, Афтон это понимает, и Ванесса это знает, поэтому слова её не задевают. Уильям же думает до треска проводов. Девчонка хоть и дурочка, но умная, практически под его полным контролем, но не совсем. Он не имеет ничего против того, что она умеет думать, вот только думает она не о том. Ванесса почти его, это и дураку понятно. Ежедневная промывка мозгов работает безотказно: она стала заторможена, безвольна, её голова опустела, будто из неё выкачали все мысли. Да что уж там, проломили черепную коробку и выпотрошили содержимое.       Однажды Ванесса не смогла вспомнить сколько ей лет. Потом, как зовут её родителей. Удивительно. Червь растёт-растёт, прогрессирует, но у неё нет сил обращать на это внимания. Её мозг туп, как пробка, или его вообще уже нет. Она делает всё, что приказывает ей Гличтрап, на большее её уже не хватает. А он говорит ей устроиться работать в Мега-Пицца-Плекс, нашумевший развлекательный центр для детишек. Ванесса делает не задумываясь. С подачки Афтона она обустраивает себе комнатушку в глубине здания, позже переезжает в неё на совсем, запускает Гличтрапа в систему охраны, рыщет по всем коридорам в ночной темноте помещений, притаскивая детали, которые он попросит, следит за аниматрониками, спускается на самые нижние этажи Пицца-Плекса, мастерит для Афтона станцию.       Уильям же думает. Его план как никогда близок к осуществлению, вот только оставшейся в его компьютерном мозге человеческой интуицией, он на грани чувств ощущает, что его замысел провален. Не с такой Ванессой.       Афтон не может не признать, что внушения во сне подействовали крайне хорошо, вот только их определенно недостаточно. Нужно что-то такое, что порвёт нутро Ванессы, перевернёт ее мир с ног на голову, то что заставит её ненавидеть всё и вся в этом мире, кроме, конечно, него. Афтон и тут не стал изобретать велосипед. Девчонка умная, но в глаза смотрит доверчивее вшивой собачонки, если постараться, поверит в любой бред. Ломать сознание нужно сразу с глубинных воспоминаний, сразу с детства, выкорчевать их, как можно болезненнее: с корнем, наотмашь и без анестезии. В первое время Ванесса, конечно, будет ненавидеть его по-чёрному, но как будто она сейчас от него в полном восторге. Ему к презрению в свой адрес не привыкать, что ли?       Когда её душа разлетится на осколки, Уильям отпразднует маленькую победу.       «Твои родители не любят тебя».       Он приступает тут же, зачем ему медлить? Теперь, являясь главным глюком и имея доступ ко всем камерам, дверям, рупорам и прочим плюшкам Пицца-Плекса, Гличтрап может позволить себе такую привилегию, как голос. Грубый, сиплый от помех, совсем не его утонченно-британский, но голос.       «Они никогда не любили тебя».       Нет.       Ванесса до боли стискивает кулаки, ломая парочку ногтей. Внутри неё разрастается что-то огромное, что-то донельзя странное. Впервые в жизни она чуть было не порывается ему яростно возразить.       Они любили её, любят, а она их разочаровала, - промелькнула в голове мысль. Впервые за столь долгое время её собственная мысль. Как непривычно, она точно восстаёт из мертвых, просыпается ото сна, будто в её голове ещё осталось то, что может шевелиться.       Через окулярчик вечно работающей камеры, Уильям с хищностью льва подмечает малейшие изменения на её лице.       «Никому ты не нужна, девчонка, - распаляется он сильнее, - за что любить такую как ты?»       Голос из динамиков скребёт противно, раззадоривая самое потаённое, но больше ничего не говорит, и Ванесса только стискивает зубы покрепче. Когда-нибудь она ему всё выскажет и про убийства, и про своих родителей. Когда-нибудь. Не забыть бы только.       Афтон же довольно глядит на неё, точно на подопытную. Эксперимент прошёл успешно.       «Отец бил тебя».       Его слова разносится по комнате точно мантра, несколько дней спустя, когда Ванесса возвращается с коробкой инструментов в руках.       Нет, он меня любил и дарил сладости, - нервно думает она. Ванесса что, сомневается? Гличтрап никогда ничего не делает просто так, для чего-то ему нужно... сломать её? Не уж то в ней, убившей по его указке столько людей и сделавшей для него столько вещей, он сомневается?       «Твоя мать постоянно пила, курила и драла тебя за волосы по поводу и без своими уродливыми желтыми от табака ноготищами».       Ложь, ложь! Теперь уж точно провокация, грязная, гадкая ложь! Да, она не помнит, как выглядит мама, но знает всем сердцем: у неё нежные руки, они пахнут одуванчиками и облепихой! А ещё мама любила её, говорила, что она очень умная и красивая девушка, точно-точно!       Ванесса думает, что задохнётся от ярости, что эта самая ярость раздерёт её грудную клетку к чертям собачьим. Он считает, она свихнулась настолько, что поверит его россказням, что ж, теперь она по-настоящему безумна. Ей хочется убить его, растерзать, вогнать нож в его тело бесконечное количество раз, разрезать эту тупую заячью морду, смотреть на его кровь, янтарно-гранатовые капли на солнце, упиваться ими, как в последний раз. Ванесса всегда убивала по приказу, без эмоций, теперь же убийство - самое искреннее её желание! Она будет смаковать его, наслаждаться каждой минутой, секундой...       Вот только он не человек. И скорее это он, не двигая ни одним участком своего цифрового тела, раздерёт её на клочки, натравит аниматроников, или запрёт в комнате подыхать от голода и жажды.       Уильям на взводе, как никогда за последние проклятущие сорок лет. Он видит перед собой Ванессу, натянутую, дребезжащую от злобы струну, и что греха таить - ему даже радостно! Витая в информационном потоке Пицца-Пекса, Уильям подчас вспоминал жуткие от первобытной ярости лица Кэссиди и других детей. Тогда животный ужас овладевал им, и он метался от одного экрана к другому, будто опять в той самой комнате смерти глубоко-глубоко под землей и выхода не найти. Но паника отступала, Уильям осознавал, что он уже не просто человек, а неуловимый проворный глюк, вырвавшийся из самого ада, и он никогда, ни за что на свете не даст засадить себя в ловушку снова.       Но ярость Ванессы его совершенно не беспокоит. Напротив, она другая, взрощенная. Как у Майкла, когда он морщил то, что осталось от его фиолетового носа посреди марева пожара. Уильяму и в голову не пришло бояться его тогда, а злость Ванессы вызывает лишь довольный смешок. Её ярость искренна и нужна ему, поэтому Афтон распаляется сильнее.       «Твоё детство было отвратительным, никому такого не пожелаешь. Ты думала у тебя были друзья, но все они за глаза презирали тебя. Никому ты не нравилась, никто с тобой не считался. Это я помог тебе подняться с самого низа, где бы ты была сейчас без меня?»       Никогда ещё Ванесса не чувствовала себя так беспомощно и отвратительно. В эту минуту нечто продолжало клокотать в ней, нечто, что билось за правду, пытаясь воскрешаться её сознание. Но через неделю, когда очередной психотерапевт скажет Ванессе, что у неё было прекрасное детство, что все её любили, всё было хорошо, а друзья даже иногда заходят и интересуются её состоянием, она пропустит слова мимо ушей. Больно много смысла прислушиваться к мертвецам.                               ***       Ванесса трепыхается, как бабочка застрявшая в паутине. От неё оторвали усики, ножки, хоботок, по кусочкам растащили крылышки, но она все ещё живёт.       Уильям видит как с каждым днём от настоящей Ванессы остаётся всё меньше, и ему интересно насколько её хватит. Судя по апатии и крайне редким проявлениям активности, хоть отдаленно похожей на какую-либо эмоцию, не на долго. Что ж, она и так держалась крайне похвально, любой сказочке приходит конец, пора и ей нырнуть с головой в безумие.       Легко контролировать каждый шаг, когда твоими сетями увит весь комплекс. Не составляет труда просмотреть всё несметное количество камер почти одновременно, мелькнуть на мониторе в одном конце здания, а через секунду уже совершенно в другом. Уловить малейшую смену эмоций на лице, чтобы знать, на что давить сильнее. Уильям, конечно, не психолог, но манипулировать людьми у него всегда знатно получалось.       Он фокусирует камеру на лице Ванессы, ловит её растерянный, практически беспомощный взгляд. Её лицо - гримаса скорби, ненависти, ах, бедняжка. Сломанная и переломанная несколько раз бедняжка. Афтон прикидывает, стоит ли приступать к задуманному делу прямо сейчас, и, ответив себе утвердительно, зовёт Ванессу по громкой связи.       Хоть он и изобретатель, ему всегда больше нравилось ломать, чем чинить.                               ***       Она в своей чёрной квадратной комнатушке за столом перед монитором вертит лоскуты ткани и откусывает от катушки нитку.       Когда Ванесса подносит готовую иголку к тряпкам, чуть-чуть поддевает конец, руки у неё каменеют и трясутся, как у припадочной. Но не потому что она не умеет шить и может любым стежком испортить всё подчистую. В ней с недавних пор дремлет что-то жестокое, злое, отвратительное, отвратительнее того, до чего она уже дошла. Да и с недавних ли? Ха, её память - чёрная дыра. Она забыла всё то, что забывать не должна была, а вспомнила то, что никогда и не помнила. Но несмотря на это она всё ещё она, всё ещё Ванесса. Вот только, что-то громко-громко кричит внутри неё о том, что надевать маску ни в коем случае нельзя, ни то она окончательно станет послушной афтоновской собачонкой и потеряет последние мало-мальские крупицы рассудка.       Но Ванесса шьет, хоть каждый стежок приближает её к необратимому. Она боится пошевелиться, боится громко вздохнуть: чувствует на себе пронизывающий до дрожи и нервного тика взгляд чутких потусторонних глаз в затылок из камеры под потолком. Смотреть вперёд страшно не меньше - прямо перед ней зрачок компьютера, тоже предоставленный в полное распоряжение Уильяму.       «Наверное неправильно сшивать белую ткань чёрными нитками, как считаешь?»       Афтон думает о том, что шьёт гораздо лучше неё, но осекается, ведь это слишком странные мысли, да и ситуация немного не та. Он привык, что ему уже давно чуждо всё человеческое. Гния заживо в костюме, подыхая в аду, струясь потоком глюков по проводам, Уильям стал подзабывать, что когда-то сам был человеком. Шил, готовил, спал, расчёсывал волосы. Наблюдая за девчонкой, в последнее время он все чаще ловил себя на мыслях о прошлом, когда ещё ничего не предвещало беды. Как же это было давно! Какой же он теперь старый! Когда-нибудь ему точно надоест, он плюнет на все эти фокусы с переселением душ и успокоится. Когда-нибудь, но не в этой жизни.       Ванесса вздрагивает, её рука проходится по грубым, крайне неровным стежкам полностью законченного костюма. Сердце замирает, когда она смотрит в большие алые глаза маски и не видит в них своего отражения.       «Что ж, хотя бы убиваешь ты лучше, чем шьёшь».       Убивать.       Ну конечно. И ради какой такой особенной жертвы, Афтону понадобился целый маскировочный костюм на ней?       Уильям почти смеётся, шуршит динамиками, ему от чего-то очень весело. Дурочка, дурочка.       «Не ради жертвы - ради жертв. Маленьких таких. Их тут полным полно. Особенно в субботу и воскресенье с восьми до десяти».       Дети, - проносится в мозгу Ванессы вспышкой, но даже её хватает для смены множества эмоций, начиная ужасом, заканчивая ядовитым презрением. Она задыхается, не может, на грани...       Судя по мягкому смешку из динамиков, Уильям всё понял по её лицу, снова.       «Не надо вот так. Они как взрослые, только мелкие. Хочешь сказать убивать старших нормально, а помладше уже не очень? Людей вообще убивать ненормально, Ванесса».       Она закричала. Коротко, но этого хватило, чтобы прокричаться за столько времени, так сильно, как ей это грезилось ещё в день первого убийства: до боли в горле, до заломленных рук, до волос дыбом. Если и был момент надышаться перед смертью, то он представился сейчас.       - Это ты! Это всё ты! Я ни в чем, ни в чем не виновата! Ты говорил мне!       Как жалки, как глупы эти слова, произнеся их, Ванесса тут же осознала это. Боже, она ведь сама себе не верит!       «Дурочка».       Глаза почти шипит, всё, что она может, лишь, подрагивая, смотреть в объектив камеры на мигающую красным кнопочку, прямо ему в «глаза».        «Бедная, бедная девочка. Ты ведь могла отказаться. В любой момент».       Нет, не могла, не могла отказаться, и он прекрасно, превосходно знает почему! Ванесса задыхается...       Уильям представляет, как имея настоящее тело, наклонился бы над девчонкой, как иногда наклонялся над Майком, Лиззи в лучший отрезок своей жизни, когда хотел ненавязчиво добиться от них признания своей правоты. Он улыбнулся бы по-доброму (он все ещё помнит, как это делать), и все сомнения и глупости Ванессы подохли бы в зародыше. Но сейчас в его власти лишь слова, поэтому Уильям пытается говорить как можно ласковее.       «И потом, какая разница кого убивать, верно? Тебе это нравится в любом случае, девочка моя».       «Их кости тоньше и слабее. Тебе не составит труда сломать позвоночник ребёнка голыми руками».       «Он звонко хрустит, далеко слышно».       «А по началу они такие доверчивые, в глаза заглядывают, лапочки просто. У тебя и костюм. Кроликов все любят!»       «И кровь, как янтарь светится, ты знала, что у детей она чище, ярче?»       Мир Ванессы схлопнулся до этой квадратной, чёрной, как могила, комнатушки, с монитором на середине стола, с ярким, прожигающим нутро компьютерным светом. Перед ней разрасталось нечто злое, растерзанное и невообразимо уродливое. Уильям - чудовище, чудовище каких мало, вот только она не лучше, и монстр давно уже властелин её тела.       «Помнишь, до встречи со мной ты была такой несчастной».       Афтон говорит тихо и вкрадчиво, но его слова стучат в голове набатом.       «Родители тебя ненавидели. Помнишь?»       - Помню, - так страшно, страшно, от того, что она действительно помнит, - отец бил меня.       «А мать курила и пила».       - Да.       «И тоже била тебя».       - Да.       «И ты их ненавидишь».       - Ненавижу.       «А у детей хрупкие позвоночники».       - Хрупкие.       «И кровь яркая. Костюм тебе подходит, надевай. Вот так. Хорошая девочка».       Сквозь красные стёкла смотреть непривычно, но здорово. Стяжки, на удивление, не раздражают кожу, напротив, всё мягко и приятно. Ванесса даже усмехается тому, что боялась надевать костюм.       «Как тебе имя Ванни? Неплохо, да».       Да, действительно неплохо, забавно, ей нравится.       «Ну, дорогая, уже 9.36».       Уильям высвечивает на мониторе время, и Ванни как-то забывает предыдущий диалог, злость, отчаянье, опустошенность. Она точно никогда не вспомнит, о чём кричала ему минутами ранее, за что отчаянно цеплялась и почему хотела его убить.       На секунду из памяти ускользает даже её настоящее имя. Ха, ха, как странно.       Ванни разворачивается и прыгающей походкой (надо же, как здорово быть кроликом, ещё уши так весело болтаются), скрывается за дверью.       Провожая её взглядом, Уильям чувствует себя странно. Ему мерещится, давно потерянное, как он думал, одухотворение и умиротворение, будто он перебрасывается короткими фразами с Бейби во время запланированного теста, разговаривает с Генри о делах и не очень, или ерошит волосы своим детям, радующимся хорошей погоде и тому, что вода в речке нагрелась и пригодна для плавания...       Что ж, пожалуй в редкие моменты создавать Уильяму нравится чуть больше.                               ***       У Ванни есть чудесный костюмчик с красивыми глазками, розовыми заплаточками и синим пышным бантом. А ещё она быстро бегает, у неё кухонный нож, и сегодня она совершила первое убийство.       Мальчуган в тёмном коридоре валится на пол, а Ванни проводит мягкой лапой по его оголённому позвоночнику и стремглав бежит по опустевшему Пицца-Плексу ко входу, на свет, на свет. С улицы бьются лучи закатного солнца, опаляют белёсый костюм. Она подставляет уродливые нити кровоподтеков свету. Они - чистый янтарь, истинные гранатовые зёрна, в её замутнённых алыми стёклами глазах в пять раз ярче сверкают неподдельными сокровищами. Ванни восторженно поворачивается на девяносто градусов, демонстрируя ладони объективу дотошной камеры.       «Так держать. Хорошая девочка».       Кажется, в жужжании помех она чувствует улыбку.