Симфония не по нотам

— Долбаный философ, да чтоб его Сократ с Конфуцием в аду заколебали. Минхо переписывал конспект по философии из одной тетради в другую уже целых полтора часа. Летняя ночь совсем не как в рассказах Шекспира — хотя бы потому, что в ней напрочь отсутствует сон. Зато на улице довольно приятная погода: звёзды на небе видны прямо из окна, листья на только позеленевших деревьях еле слышно шелестят от ветра, а в парке около дома красиво горят фонари. Реально красиво. Мягким таким светом рассеиваются на дорожки и газоны около них, так и хочется туда лечь, закрыть глаза и поспать… Но хочется в философии не равно значится. Минхо бьет себя по щекам, глубоко вздыхает, хрустит всеми частями тела и снова пытается взять ручку в руки. Невроз на филологическом факультете уже давно прогрессирует, например сейчас ногой непроизвольно отбивается какой-то непонятный ритм. Минхо, честно, напрочь забыл — как и зачем ему пришла идея пойти на филолога, и вместо грёбаных конспектов он бы лучше сидел и вспоминал всех мух, пролетевших мимо него за жизнь, и думал — какая же из них его все-таки укусила. Хотя, пожалуй, учиться сейчас довольно интересно. Ему девятнадцать, он с детства любит литературу, восхищается эстетикой всех аккаунтов книжных критиков в инстаграмме, зависает над выбором нового пальто, мучается, переводя книги Асимана на итальянский, и ходит в местную кофейню за круассанами с сыром вместе с двумя девочками с факультета. А ещё на его потоке буквально все или вступили в отношения, или отчислились. Минхо не преуспел ни там ни там, к счастью или к сожалению он пока не определился — после полутора часов философии вообще очень сложно с чем-то определиться, знаете. Кроме того, что ему определённо не нравятся звуки за окном. У распахнутых настежь дверей на балкон шторы надуваются парусами, пропуская ветер вместе с чьим-то пением в комнату. Около самой ближней скамейки видно немного размытый силуэт. На самой скамейке лежит футляр с каким-то музыкальным инструментом, а новоиспеченный певец опирается на дерево и поёт. От души так, чувствует песню всеми её фибрами, аж голос профессионально поставился. Жаль, в ноты совсем не попадает. «Baby don’t hurt me… Don’t hurt me. No more…» Hurt причиняется сейчас кстати только ушам Минхо. «What is love?..» Юный артист звучно вздыхает на всю улицу и замолкает. Минхо честно становится даже немного интересно, кто это, и только он собрался выглянуть посмотреть — до несчастных барабанных перепонок доносится отвратительная саксофонная какофония. Он и ещё и саксофонист. Прелестно. Терпеть дольше минуты — сущий ад, поэтому страница из тетрадки Минхо умело превращается в бумажный самолётик, сделанный нелюбовью. Внутри самолётика он старательно и каллиграфично выводит ручкой: «Замолчи, еблан, спать людям мешаешь», и всё же выходит на балкон. Стоять с этим самым самолётиком, оперевшись на кованое чёрное ограждение, в белом халате и тапочках, смотря на парк посреди ночи, безусловно, романтично, но летательный аппарат исполняет свою первоначальную цель — планирует над парком, заходит на посадку около наследника Челентано, и успешно тыкает его в бок своим бумажным носом. Цель достигнута. — Замолчи, еблан, спать людям мешаешь, — он читает с листка и оглядывается, — Ой, простите, а вы где? Музыкант берет саксофон в руки и двигается прямиком к балкону. Чем ближе подходит — тем отчетливее видно знакомое лицо. Да где же Минхо его видел. — Звезда моя, а это ты, да? Какая приятная встреча! А хочешь, я прям щас симфонию сыграю, а? Минуту! Во дворе. Он определённо видел этого музыканта во дворе у дома, и этот музыкант определённо его сталкерил. Какое «счастливое» совпадение. Между тем, саксофонист берет инструмент в руки, пытается начать дышать диафрагмой, а не парами спиртных напитков, и минуты две подбирает ноты какой-то песни, отдалённо напоминающей джаз. Минхо сам не понимает, для чего он сейчас стоит здесь и слушает эти попытки, но это явно интереснее и увлекательнее философии. — Звезда моя! А меня завтра с универа исключают! У меня сессия, а я нихрена не выучил, ну и пошли они все в жопу, главное что мы есть друг у друга, да? Ты прикинь, вот я на тебя месяц хожу смотрю, а как познакомиться не знаю, звезда моя, ты такой красивый, я просто падаю и лечу, — саксофонист на самом деле спотыкается и экстренно находит опору в виде дорожного знака, — А чего я, собственно, говорю все это, пиздец мне смелости в коктейль подсыпали, да? Минхо закатывает глаза и хихикает. Ладно, это может быть совсем немного мило. — Блин, я завтра проснусь и мне будет до жути стыдно, но пока вообще буква ю, пляшем, да, звезда моя? Любитель джазовых композиций и студентов филологов снова пытается выдуть через бедный саксофон какое-то подобие песни, покачиваясь из стороны в сторону, и виляя поясницей как профессиональный бальник. Вокруг вполне себе приличный студенческий район старого города — двух-трёхэтажные здания аккуратно выстроены друг за другом, сохраняя в себе элементы барочного стиля, между парком и домом красиво уложена брусчатка, а некоторые решётчатые балконы увиты растениями. Минхо искренне волнуется за соседей, почему-то не хочет, чтобы юный артист получил выговор и завалил сессию, а ещё всё-таки хочет спать и забить на философию, поэтому кричит с балкона: — Эй, подкатыватель, давай дуй домой уже, такими темпами завтра точно ничего не сдашь! Музыкант ничего не слышит, продолжая, прикрыв глаза, вспоминать затуманенным разумом ноты. Минхо недовольно надевает ботинки с пальто, выбегает пулей из подъезда, молясь об адекватности ситуации, доходит до саксофониста и берет его за руку, начиная тащить в сторону предполагаемого дома. — Звезда моя, а нам не туда, ты ошибся, солнце. Вот, напротив дом. Минхо чуть не хныча разворачивает их, и тянет за собой разморившегося артиста, который еле держит саксофон в одной руке, и ещё, кажется, сейчас уснёт. Квартира, слава всем богам, оказывается на первом этаже. У винтовой лестницы красная деревянная дверь с незамысловатыми рисунками сразу показывает, что за ней живет явно творческий человек, которому стоит меньше выпивать перед экзаменами. Филолог ищет в карманах музыканта ключи, пока тот уже натурально не начинает засыпать, опираясь на перила, срочно отпирает дверь, глазами ищет выключатель и осматривается. Вокруг охренеть какая классная двухкомнатная квартира. Мольберт стоит около стены, видимо, в мастерской, там же находится фортепиано, книжные шкафы и прочая творческая фигня. А в спальне уже показывается уголок незаправленной огромной кровати. Минхо тащит его до места назначения, даже швыряет плед сверху, и когда уже собирается уйти — отдыхающее тело подаёт голос. — Звезда моя… А мы ещё увидимся? — Ещё увидимся, если сессию сдашь, алкаш. — Я не алкаш, я Джисон. — Вырубился и спишь до утра, пока не соберёшься на экзамен, понял? В ответ доносится только храп. Минхо даже проверяет будильник, на случай если Джисон решит проспать и встретить прекрасный период похмелья в удобной кровати вместо аудитории, и когда убеждается в том, что всё вокруг на своих местах — наконец уходит домой. В апартаментах он раздражённо снимает обувь и пальто, наспех накинутое на плечи, кидает тетрадь по философии в шоппер, решив что здоровье все-таки важнее, и, когда свет уже выключен, а он сам уложен в кровать, заходит в гугл, чтобы загуглить имя саксофониста. «Хан Джисон, Бергамо, Италия, двадцать лет. Саксофонист и композитор, лауреат международных конкурсов, победитель Американской премии: «Джаз в наших сердцах». Увлекается рисованием и чтением. Ссылки на твиттер и соцсети для связи в комментариях». Минхо хмыкает. Интересный музыкант сегодня напился однако.

***

«Если позориться — по крупному и до конца», вертит в голове Джисон, стучась в аудиторию. Комиссия уже расселась устрашающей линией за длинным столом. Кто-то вертит ручку в руках, кто-то с придирчивым прищуром смотрит на бедного студента, кто-то почти спит, а кто-то наконец отрезает: — Начинайте. Пальцы после вчерашнего еле нажимают на жемчужные клапаны, но Джисон уверенно держится. Кто вообще сказал что пить перед сессией ничего не выучив — хорошая идея? Кто вообще потащил его в бар вчера вечером, где напоил настолько хорошо, что Джисон н и ч е г о не помнит, кроме того, как Минхо укладывает его спать… Минхо укладывает его спать. Если Джисон сдаст сессию, они пообщаются. У студента успешно открывается второе дыхание(хотя, тут, честно, и первое ещё не до конца открылось), он начинает притопывать ногой в такт музыке, включает все своё очарование, дарованное природой, а ещё молится в глубине души, что комиссия сжалится и таки поставит ему три. Не зря же он успешно на концертах до этого выступал, ну подумаешь, один раз не выучил экзаменационную.

***

И всё-таки три в зачетке — безумно красивое число. Он едет домой на велосипеде, проезжая площадь с памятником и уютные рестораны с книжными, и продумывает в голове план. «Если позориться — по крупному и до конца!» — все ещё девиз. Сыграть на саксофоне объекту воздыханий — все ещё прекрасная идея. Доехав до дома и пропустив через себя хороший такой мозговой штурм, он садится в мастерской с гениальной задумкой. Бумажный самолётик. Главное, чтобы до второго этажа долетел. Джисон так же старательно выводит на листе кофейного цвета «Пойдём на свидание в воскресенье в девять вечера пожалуйста?», складывает из него красивый самолётик, проверяет способность к летанию в комнате, и ищет в интернете ноты. Почему «What is love» такая красивая, а. Пробежавшись по нотам, он играет половину произведения дома, надеется на дух импровизатора внутри, прихватывает с собой зачётку и опять идёт в парк на ту же скамейку. В городе уже совсем вечер. На небе из заката осталась только еле заметная розовая полосочка, но зато звёзды сияют во всей своей красе. Ветер треплет Джисона за волнистые чёрные волосы, и уносится дальше шевелить листья в парк. Окно Минхо светится. Он стопроцентно дома. Первые ноты дались явно тяжелее, чем думал Джисон. Он играет действительно от всей души, не сбиваясь ни единого раза, и постоянно посматривая в окно. Наконец, на балкон всё-таки выходит Минхо с довольным прищуром, не решаясь перебить музыканта. Джисон доигрывает песню, запускает бумажный самолётик на балкон, и, аккуратно положив саксофон на скамейку, машет зачёткой. — Привет! У меня зачёт, а у тебя со мной свидание в этом парке, да? Минхо кричит о том, что между «вечера» и «пожалуйста» нужна запятая, хихикает и наконец смущённо кивает. Он действительно очень красивый: потрясающие каштановые волосы уложены, словно он модель глянцевого журнала, пальцы, на которых несчётное количество колец, всё ещё стучат мелодию песни по ограждению балкона, в домашнем халате он выглядит безумно уютно, а ещё ему очень идёт улыбка. А Джисону идёт план «позориться до конца», никогда не подводит.

***

Они серьёзно пойдут на свидание. Джисон слишком сильно волнуется: он истерично расстилает розово-белый клетчатый плед, пытается красиво расставить на нем пирожные, снеки и клубнику, смотрит — достаточно ли красивый вид открывается с импровизированного пикника, а ещё действительно очень переживает. Когда он в очередной раз поправляет волосы, по спине Джисона кто-то хлопает, обращая на себя внимание. Кто-то, кого он очень ждал. — Привет? — Да, привет! Блин, боже, я безумно волнуюсь, скажи что я не до конца кринжовый, умоляю? — Да вроде совсем не кринжовый, выглядит здорово, — Минхо оценивающе наклоняет голову и улыбается. — Ты правда не против посидеть тут со мной? Филолог недовольно вздыхает, и машет рукой, в которой он держит бутылку белого сладкого вина. — А это я зачем принёс по твоему? Слушай, один я это точно не выпью, — он ставит бутылку на плед и сам садится рядом, — кстати, открывай, я не умею.

***

— Ты серьёзно настолько сильно любишь джаз? Джисон, уже разговорившийся и подвыпивший, вдохновлённо всплескивает руками. — Именно! Почему у нас так мало музыкантов играющих в этом жанре, это же безумно красиво?! Мне ещё с детства он нравится. Тебе что, совсем-совсем не зашла What is love, да? Хочешь я в следующий раз что-нибудь другое сыграю? Минхо отрицательно качает головой и смеётся. Неугомонный. — То есть всё-таки понравилось? Боже, так классно, ты понимаешь, я месяц на тебя не мог насмотреться, м е с я ц, — Джисон выделяет слово, активно жестикулируя, — Ты знаешь вообще какой ты красивый? Вот ты просто проходишь мимо во дворе, да, а теперь будешь знать, что одним своим видом ты сбиваешь с ног офигенных музыкантов. Они сидят и разговаривают уже полтора часа, но саксофонист серьёзно расщедрился(осмелился) на комплименты только сейчас. — А ещё у тебя красивые глаза. Я, конечно, только сейчас их рассмотрел, но все же! А ещё у тебя волосы очень мягкими смотрятся. А ещё у тебя руки такие восхитительные, блин, — Джисон берет руку Минхо в свою, но отдёргивает через секунду, — Умоляю, прости, перебарщиваю. Ну я же совсем пить не умею, зачем ты меня спаиваешь, — и хнычет. Минхо, ни секунды не колеблясь, аккуратно кладёт свои руки на лицо Джисона, чуть притягивая того к себе. У музыканта очаровательно красивые губы и улыбка. И мысль о том, что их, наверное, будет очень приятно целовать — единственная, проскочившая у него в голове. Они целуются чувственно и смущённо. Минхо гладит Джисона по щеке, прикрыв глаза, нежно проводит пальцем по его губам, а затем снова касается их своими. Джисон, совсем не знающий, куда деть руки, наконец едва заметно обнимает Минхо, слишком сильно стесняясь. Фонарь над ними погас окончательно, погружая кусочек рая в этом парке в ещё более неловкую(романтичную) атмосферу. Минхо отстраняется, невинно чмокнув перед этим Джисона в щёчку, и улыбается, а в глазах действительно словно сверкают звёзды. — Даже не знаю, когда ты выглядишь милее, когда играешь или когда целуешься? — Когда на тебя смотрю. И сегодняшняя летняя ночь играет уже совсем другими красками.