Necrosis

Нельзя так просто взять и отправиться на заявку по-человечески, потому что я не человек — наверное. Поэтому я просыпаюсь в чужой постели и понимаю, что, кажется, упала в обморок на работе. В постели никого нет — и в квартире тоже. Я обхожу все подозрительные места, замахнувшись вазой, но мои любимые убийцы слишком хитры, чтобы прятаться в шкафу или под кроватью. На тумбочке фотография парочки, и я смотрю на себя в зеркало — это она со своим парнем, мужем или кто он там ей. Всюду мужские вещи, а шкаф полон парной одежды — кажется, вот он, принц мечты. Значит, он не ворвется сюда, размахивая оружием — он откроет дверь своим ключом. Меня зовут Ая. И я алкоголик. Точнее, должна быть сегодня убита. Но это не факт, и я здесь затем, чтобы убедиться. В письме номер сто одиннадцать ничего, кроме имени, не было. А еще я обнаружила закономерность — я засыпаю сразу, как открываю письмо. Поэтому лучше не читать почту вообще — и особенно, когда переходишь дорогу. Но тогда письма приходят на дом, в почтовый ящик, курьером. Их даже забрасывают в окно на одиннадцатый этаж, будто доставила сова. Как приглашение в Хогвартс, отправитель «шестьсот шестьдесят шесть» найдет меня везде. Но у меня здесь не Хогвартс, а настоящий ад, и я иду готовиться. Копаюсь в телефоне дамочки — на заставке их совместное селфи. В переписке с «любимым» только рутина, вроде того, что надо купить продукты, куда-то заехать, что-то сделать. Скучные будни разбавляются не менее скучными фразами: «Люблю тебя, жена». «Люблю тебя, муж». Сообщения приходят точно по расписанию в обед — наверное, они и полдня друг без друга не могут. Сложно не стать высокомерной и поверить в чудо, если чудеса практически ни разу не случались. Иногда в течение дня она пишет: «Скучаю». А он отвечает: «Я тоже». Так я точно ничего не найду, поэтому захожу в переписку с лучшей подругой — это понятно по непрекращающемуся потоку сообщений, в котором нет приветствий и прощаний. Но и тут тишина — никаких жалоб на то, что ее бьют, странного поведения и даже ссор. Обсуждая его, Ая пишет: «Я до сих пор не верю, что мне могло так повезти с ним. Он идеальный муж». Прочитав сообщения, я понимаю — Ая не ослепленная влюбленная. У них действительно ничего не происходит. Идеальный муж не пьет, не курит и даже не ругается матом, но я здесь точно не для того, чтобы посмотреть семейную мелодраму. Сегодня я должна умереть, и это значит только одно — не только я окажусь в постели с незнакомцем, но и Ая. Она ничего не знает. Он что-то скрывает, поэтому теперь я приступаю к его вещам. Одежда сложена по цветам и стопкам и так сильно пахнет кондиционером для белья, что я даже могу узнать его марку. Одно неосторожное движение, и все это оказывается на полу, но в ящиках тумбочки нет двойного дна. Я поднимаю ковер, переворачиваю матрас. Бегу в ванную и открываю вентиляционный люк, проверяю бочок унитаза. Но ничего — идеальный муж идеально прячется. А потом я нахожу в шкафу чемодан для перфоратора, но никакого перфоратора внутри нет — там два пистолета и черные перчатки. Хоть и нет гарантий, что чемодан не принадлежит дамочке, я знаю спойлеры. Я умею пользоваться пистолетом — я ходила в тир. Поэтому я заряжаю пистолет и убираю в карман халата. Звонят в дверь, но всего один раз. А потом стоят и ждут. Даже не колотят кулаком, не пинают ногой и не кричат что-то вроде: «Эй! Сука!». Вряд ли это смерть — обычно она появляется эффектнее. Но я все равно не открываю. Стою, затаив дыхание, так долго, что звонят снова. — Госпожа Учиха? — доносится мужской голос. Это точно не убийца. Я прячу пистолет за спину и открываю дверь, но вижу там полицейского. Я надеюсь, что он просто меня арестует за хранение оружия без разрешения. Я надеюсь, что он стриптизер, и сейчас начнет раздеваться. Я надеюсь только, что он не мой новый убийца. Он говорит: — Здесь проживает Учиха Итачи? Я не знаю, кто это, но это вполне вероятно, поэтому я говорю: — Возможно. Полицейский хмурится и продолжает: — Ваш супруг был вызван для дачи показаний, но не явился. И на работе его тоже нет. Вы не знаете, где он может быть? Но я только что узнала его имя — от вас же. И странно, что его начали разыскивать до того, как он успел меня убить. — Могу я осмотреться? — А у вас есть ордер? Я не могу впустить его, потому что у меня все еще пистолет за спиной. Хотя быть арестованной это намного лучше, чем быть убитой, вряд ли Ая скажет мне спасибо, когда очнется в камере. — Нет, но будет, — недовольно отвечает он. Оглядев меня так, будто я сообщница, он собирается уходить, но я спрашиваю: — А почему вы его ищете? Он сомневается, говорить или нет, а потом отвечает: — Он фигурирует в деле об убийстве. Поэтому, если вы располагаете информацией, позвоните по этому номеру. — Он протягивает мне визитку, но обычно меня не успевали спасать. Обычно я не звонила в полицию или скорую. Я закрываю за ним дверь на все замки и бегу к окну, но полицейской машины на улице нет. Нет никого подозрительного — нет моего мужа. Полицейский в штатском уходит пешком, а я иду собираться. Натягиваю первые попавшиеся джинсы, запихиваю пистолет за пояс, а, когда уже собираюсь надеть футболку, в дверях, словно из воздуха, появляется мой муж. Я так нервно прикрываюсь — только спереди, — что он точно должен догадаться, что перед ним незнакомка. — Откуда ты здесь взялся? — вырывается у меня. Я прижимаю к себе футболку, а он отвечает мрачным тоном: — Я не хотел тебя напугать. Он стоит в проходе, как призрак, и даже почти не моргает. У него такой равнодушный тон и такой равнодушный взгляд, что мне с трудом верится, что он мог написать что-то вроде «я люблю тебя». Под его пристальным взглядом мне нужно надеть футболку, и я не знаю, как мне повернуться — грудью или пистолетом. — Куда ты? Это моя футболка, — говорит он, когда я поворачиваюсь грудью. — Тебя искал полицейский. Сказал, ты замешан в каком-то убийстве, — говорю я, потому что нет смысла оттягивать неизбежное. На его лице показывается проблеск эмоции — он смотрит на меня так, будто я сказала что-то странное. Интересно, что бы сделала Ая? Притворилась, что ничего не заметила? Он проходит в комнату, но я продолжаю стоять на месте, потому что первое правило, когда ты видишь волка — не убегать. Хотя мне хочется. Но будет странно, если я прямо сейчас начну размахивать пистолетом. — И что ты ему сказала? — Что я ничего не знаю. Он становится так близко, что уже пора бы убегать. Смотрит мне в глаза, изучает лицо, а потом говорит: — А ты ничего не знаешь? Я начинаю понимать, что здесь происходит. Сегодня меня уберут как свидетеля, и плевать, что я действительно ничего не знаю. — Ты копалась в моих вещах, — объявляет он и оглядывает белье, которое я выбросила из его ящика. Глупо будет оправдываться, что я просто собиралась, если его жена никогда не устраивала такой беспорядок. — Нашла что-нибудь интересное? — У него такой тон, будто мы обсуждаем что-то будничное. — Только два пистолета. Это достаточно интересно? Он растерянно смотрит на меня, и я понимаю, почему — я опять иду не по тексту. Остановите съемку, нужно снова переснимать сцену. Кто нанял эту бестолковую актрису? Хоть он и волк, я не хочу быть овечкой, поэтому продолжаю: — Есть объяснение? — Сегодня я сама выбираю себе роль. Потому что я лиса. — А что ты хочешь услышать? — Я делаю шаг назад. Он смотрит на меня так внимательно, что мне кажется, что он уже знает, что у меня пистолет. — Ты убил человека? — спрашиваю я, будто я сама не убила человека. Он отстраняется и говорит, не задумавшись ни на секунду: — И не одного. — Впрочем, как и я. И я понимаю, что сегодня точно умру. После такого признания нельзя выжить. — Ты была моим идеальным прикрытием. Идеальным, потому что я полюбил тебя. Но ты все узнала. — И что ты сделаешь? Убьешь меня? — Если бы мне давали доллар каждый раз, когда я задаю этот вопрос, я бы стала первой в мире миллионершей, которая побывала в аду. — Это все, что тебя волнует? — спрашивает он, и я понимаю, что Ая должна вести себя не так. В очередной раз я не справляюсь с ролью. Если бы я была настоящей актрисой, меня бы никуда не приглашали, потому что я плохо играю. — А ты не ответил. Он улыбается, и его лицо меняется до неузнаваемости — он кажется добрым, заботливым, любящим свою жену мужем. Он кажется тем, кто вообще не способен на убийство. Но я знаю, что это обман зрения. Мираж. — Ты меня любишь? — опять меняет тему он, но это неважно, ведь я уже знаю ответ. Сопротивление бесполезно, поэтому я говорю: — Да. — Докажи. Я надеюсь только, что мне не придется раздеваться. Это как прийти на прием к гинекологу и узнать, что врач — мужчина. Это не очень-то приятно, но выбора нет. А он рывком хватает меня за талию и вытаскивает мой пистолет из-за пояса. Я не успеваю даже подумать о том, чтобы побежать, как он разворачивает меня спиной и прижимает к тумбочке лицом вниз, как преступницу. Он меня арестовал — вот только он не полицейский, и преступник тут он. Он держит мою голову не больно и не сильно, но я не пытаюсь вырваться. В таком уязвимом положении — я стою, согнувшись пополам, — не так-то просто сориентироваться. Хотя в таком положении — совсем не выгодном — я провожу довольно много времени во снах. Во второй руке у Итачи пистолет, и он говорит: — Где ты научилась обращаться с ним? Я снова прокололась, но нужно быть настоящим безумцем, чтобы решить, что тело твоей любимой — или не очень — захватила адская девочка. Наконец, я высвобождаюсь — к тому же, Итачи не пытается удерживать меня. И даже не направляет на меня пистолет, а убирает его за пояс. Он закрывает собой выход, но я все равно бегу ему навстречу в надежде проскочить. Итачи меня ловит, но я вырываюсь, и между нами завязывается бой. Точнее, он уклоняется от всех моих атак и даже не пробует ударить сам. Подготовлен он так же хорошо, как и мой инструктор по самообороне, которого я ни разу не победила в схватке. — Где ты научилась так хорошо драться? — говорит он, даже не скрывая изумления. — Я тоже не та, за кого себя выдаю, муж, — отвечаю я и даже не вру. Я отступаю назад, потому что его победить невозможно тоже. Он смотрит на меня в замешательстве. Потом тянет меня за руку и обнимает за талию, прижимает к себе так сильно, что я больше не могу драться. — Послушай, Ая. Я тебе все расскажу, но только пообещай, что успокоишься, — заявляет он. Как обычно, я та самая сумасшедшая, которую постоянно нужно успокаивать. Как обычно, я просто слишком бурно на все реагирую. Лезу в драку, не разобравшись. Он еще, к тому же, стоит, подняв ладони, хотя пистолет у него, а не у меня. — Я не буду ничего обещать. — Он так близко, что я боюсь, что он сейчас меня поцелует, смотрит мне в глаза, а я смотрю в глаза ему. У него рассеянный вид, будто я сейчас начну с него что-то требовать. Но ведь он не знает, что сегодня я могу умереть. И чтобы у меня был шанс спастись, я должна отыграть эту роль с достоинством и до конца. — Рассказывай, — продолжаю я. Должна же я знать, за что умираю. — Мы будем задавать вопросы по очереди. Я первый. Наконец, я вырываюсь из его объятий, и теперь нас разделяет кровать. Я судорожно соображаю, какой предмет интерьера схватить, чтобы ударить его, — лампу или вазу. Лампа подключена к розетке, а в вазе — вода, и это отнимет драгоценные секунды, которых у меня и так нет. — Где ты научилась так драться? — снова спрашивает Итачи. — Нигде. Ты поддавался, — отвечаю я и поджимаю губы. — Ты считаешь меня идиотом? — говорит он и хмурится. — Я совсем не считаю, что ты идиот. — Единственная идиотка здесь я — идиотка, которая еще надеется спастись, потому что пару раз ей везло. Он испытующе смотрит на меня, поэтому мне приходится сказать правду: — Я занималась с инструктором. — Почему ты пошла к нему? — Разве сейчас не моя очередь? Он улыбается и говорит: — Виноват. Мне начинает казаться, что он не представляет угрозы, но я знаю, что мне не стоит расслабляться раньше времени. Опасность не всегда там, где мне мерещится, но это еще не значит, что то, что он хранит дома оружие, и то, что его разыскивает полиция, просто неудачное стечение обстоятельств. — Ты серийный убийца? — спрашиваю я, но не хочу знать ответ. Я надеюсь, что он объявит меня сумасшедшей и посмеется надо мной. А потом мы съедим мороженое, и я проснусь. И скажу Ай, которая нашла меня на полу возле корзины с мусором, что-то вроде: «Опять была заявка. А ты уже помыла стаканы?». — Но этого не будет, потому что это принц не моей мечты — мой принц ждет меня в реальности. — Нет, — отвечает он, но я не успеваю обрадоваться. — Я наемный убийца, — сухо сообщает он таким тоном, будто он работает банкиром. Мне хочется расхохотаться в полный голос и захлопать в ладоши. Но я все-таки не зритель, а Ае вряд ли это показалось бы смешным. Ироничный поворот — мое появление привносит все самое интересное в серые будни этих девушек. Итачи хотя бы получает за это деньги. А ведь я когда-то записывала людей в тетрадь смерти совершенно бесплатно. Как и сейчас, я работала за идею — под страхом смерти. — Где ты научилась пользоваться пистолетом? — спрашивает Итачи, как ни в чем не бывало. О собственном признании он, видимо, уже забыл. — Я ходила в тир. Он говорит что-то еще, но я его не понимаю. Я стою так, что мне видно телевизор в гостиной — он все это время работал. И я вижу, что там показывают меня — настоящую меня. Я выбегаю из комнаты; Итачи кидается за мной, но не трогает, и мы вместе смотрим на экран. В новостях рассказывают о том, как Сасори похитил меня — настоящую меня — когда-то сто лет назад. Время идет по-разному в этих мирах, и, видимо, в этой временной ветке, в этой альтернативной вселенной я не спаслась. Дикторша вещает монотонным голосом о пропавшей три месяца назад школьнице, тело которой было найдено в чемодане за городом. Преступник разыскивается, а Твиттер заполнен хэштегами в поддержку Аманэ Мисы — даже труп был обнаружен волонтерами. Теперь я никакая не актриса, не Кира и даже не бармен. Теперь я девочка с объявления с надписью «вы видели этого человека?». Я кукла, которую посадили в чемодан. Я хэштег. Вот, что бы было, если бы Ай не вытащила меня. У меня непроизвольно идут слезы. А действительно ли это другая ветка? Может ли быть, что я больше не вернусь? — Знаешь ее? Голос Итачи доносится до меня, словно из другой реальности. Он смотрит на меня с беспокойством, и я боюсь, что все это было сном. А может, та жизнь мне приснилась, и я на самом деле Ая — идеальная жена идеального мужа? — Ее так долго не могли найти? — говорю я дрожащим голосом и боюсь, что сейчас начну рыдать. Не так уж и легко вынести известие о собственной смерти. — Я слышал, ее не сразу объявили в розыск. А потом кто-то из школы пошел на телевидение, и тогда началась шумиха. Я никому не нужна. Никто даже не заметил, что я пропала. Ни один человек не заплакал, когда я умерла. Словно в насмешку, картинка в телевизоре меняется, и теперь показывают интервью. Три девицы, которых я впервые вижу, — у той, что в центре, моя школьная фотография в черной рамке и с лентой, — плачут и говорят, какими близкими подругами мы были. Они повторяют, какой хорошей девочкой я была, и что я не заслужила такой мучительной смерти. Теперь я — просто воспоминание. Но Итачи об этом не знает, и ему плевать на погибшую школьницу. Не зная о том, как мне плохо, он говорит: — У тебя есть еще вопросы? — У меня еще много вопросов к тебе. Но самый главный один — ты меня убьешь? Он смотрит на меня так долго, что уже пора бы схватить телевизор и начать обороняться. Но Итачи говорит то, что я так хотела услышать: — Как ты могла подумать такое? Это я должен спрашивать. Он смотрит на меня, но я все еще смотрю на телевизор. Возле школы мне устроили алтарь памяти — туда приносят игрушки и цветы. А похороны состоятся на муниципальном кладбище, потому что я никому не нужна. — Ты должна ненавидеть меня. Почему ты не убегаешь и не вызываешь полицию? А теперь я говорю то, что хочет услышать он: — Мы же решили быть вместе всю жизнь, в болезни и в здравии. Я люблю тебя. — Текст дается мне с трудом, потому что мне уже плевать и на Итачи, и на Аю. Я хочу только узнать, есть ли мне, куда возвращаться? Итачи не знает, как мне плохо, но все равно обнимает меня. Как обычно, я не двигаюсь и позволяю делать все, что ему только захочется, но он даже не хватает меня за попу. Как джентльмен, он держит свои руки при себе и поглаживает меня по волосам. Я закрываю глаза и пытаюсь успокоиться. Это наказание за то, что я разрушила жизнь Санзу одним телефонным звонком? А еще я повстречала нескольких девушек. И вообще я побывала там, где не должна была, и вмешалась в ход событий. Они — там, наверху — наконец, заметили? Я не могу собраться с мыслями, потому что Итачи отстраняется и говорит к моей полной неожиданности: — Одевайся. Я уже собрал нам чемодан и подготовил другие паспорта. Мы поедем в Австралию. Девушка, которая притворяется кем-то другим, притворится девушкой, которая притворяется кем-то другим. Если мне некуда возвращаться, то быть здесь я точно не хочу. Я не хочу в Австралию. Мне не нужен чужой принц. Принц смотрит в окно. Потом собирает чемодан с перфоратором, где никакого перфоратора нет. Надевает куртку, обувается. — У нас пять минут. Возьми все самое необходимое. Только телефон оставь тут, — распоряжается Итачи, потому что неважно, чего я хочу. Чего хочет Ая, тоже неважно, потому что никакой Аи здесь нет. Я иду в комнату, лишь бы только отделаться от него. Вытряхиваю содержимое ее сумочки, но я не знаю, что положить. Откуда мне знать, что Ае понадобится в Австралии? Уж я-то точно никуда не полечу — наверное. — Так не должно было быть. — Итачи подкрадывается со спины, пока я сижу на полу с пустой сумкой. — Меня не должны были поймать. Ты не должна была узнать. И ты точно не должна уезжать вместе со мной. Наверное, он передумал и решил убить меня. Или весь тот спектакль был только для того, чтобы отвлечь мое внимание. Я сижу на полу, смотрю на него снизу вверх и жду, что он достанет пистолет и выстрелит мне в лицо. Но он говорит: — Если меня арестуют, ты скажешь, что ничего не знала. А если решишь, что не сможешь соврать, скажешь, что я удерживал тебя в заложниках. — Я все еще в ожидании подвоха, и он добавляет: — Договорились? Я молча киваю, потому что все предопределено. Нельзя переделать уже отснятую передачу. Хоть я и пытаюсь пробиться сквозь эфирное время, вряд ли я когда-нибудь окажусь за декорациями по ту сторону экрана. Он садится возле меня на колени, берет мои руки, целует их по очереди и говорит: — Я никогда не заслуживал твоей доброты. Итачи надевает толстовку с капюшоном, натягивает маску на лицо, но дама его сердца не создана для маскировки — у нее ярко-рыжие волосы. Мы выходим на улицу через пожарную лестницу, потому что, оказывается, возле дома ждут полицейские в штатском. Но они уверены, что Итачи нет внутри, поэтому не окружили периметр. Но и на этом приключения не заканчиваются. Мы садимся в машину — Итачи сообщает, что она ему не принадлежит, — и уже через несколько минут за нами начинается погоня. Теперь «Токийский дрифт» это не просто часть «Форсажа». Я только надеюсь, что по нам не откроют стрельбу. Прочитав мои мысли, Итачи велит мне пригнуться, а я понимаю, что все еще остается вероятность моей трагической смерти. Пока я сижу, вцепившись в ручку двери, Итачи говорит: — Мы оторвемся. Только держись крепче. Ему совершенно не изменило самообладание, а мне, несмотря на то, сколько раз я проходила через подобное, все равно страшно. Принц оказался не жабой, но теперь за нами гонятся разбойники. Хотя разбойники все-таки мы. На дороге из-за нас настоящий переполох — машины съезжают с трассы, чтобы пропустить нас. Итачи говорит вдруг: — Я совершил много ошибок. Если что-то случится, помни, что я люблю тебя, ладно? Я молчу, потому что уже признавалась ему в любви. Я сижу и смотрю на его лицо. Хоть он и старается, теперь видно, как он нервничает. — Мое фото уже разослали по всем границам, — говорит Итачи, — но мой человек все равно посадит нас на паром. Придется добираться в обход. Но главное, запутать их сейчас. Полиция, кажется, уже не преследует нас, но Итачи все равно несется на полной скорости. Он говорит: — И все-таки почему ты училась драться и стрелять? Ты что-то подозревала, да? — Я не слепая, — отвечаю я единственную банальность, которая приходит мне в голову в такой обстановке. Машина виляет из стороны в сторону, и я уже несколько раз ударилась головой. — Прости меня. Итачи уверен, что засады быть не может, но в порту нас все равно окружают полицейские. Зеваки с визгом разбегаются, побросав сумки, а полицейские целятся в нас из пистолетов. — Учиха Итачи! Отойдите от девушки и ложитесь на землю с поднятыми руками! Вы арестованы! — кричит тот полицейский, который приходил ко мне домой. Мы с Итачи держимся за руки, и он кивает мне, чтобы я отошла. И я отпускаю его руку и собираюсь уже действительно отойти, как вижу за его спиной мужчину в гражданском — затерявшись в толпе, он тоже целится в Итачи из пистолета. Только он не просто угрожает — он собирается стрелять. Все происходит слишком быстро. Просто хлопок, и вот ты на земле истекаешь кровью. Это как когда ты падаешь во сне — только чувствуешь настоящую боль. Поднимается визг. Несколько полицейских бросается в погоню за стрелком, пока я лежу на земле. Я попала сюда, чтобы спасти Аю, потому что она определенно точно закрыла бы Итачи собой. Но ничего не изменилось — я сделала то же самое. Как всегда, я все испортила. Итачи падает передо мной на колени и кричит: — Зачем ты это сделала? Полицейский, который приходил ко мне домой, кричит в рацию, чтобы срочно прислали скорую. Но я здесь точно не для того, чтобы быть спасенной. Уже скопился народ посмотреть — кое-кто даже снимает на телефон, и полицейские их расталкивают. Итачи снимает куртку, прижимает мне к груди и говорит: — Это я должен был умереть! — Наконец, самообладание изменило и ему. — Нет, не должен был. — Но он не знает и никогда не узнает, что это правда. Я открыла глаза и поняла, что я — все еще я. Это мой бар и моя барная стойка, где я, как обычно, отключилась в пять утра. На телефоне письмо от отправителя «шесть шесть шесть». Оно было с пометкой важно, но я не готова открыть его прямо сейчас, поэтому увидела только начало. Они сделали это специально. Они специально показали мне, что было бы со мной, чтобы я не наделала глупостей. Чтобы я выложилась на полную. Ая сказала бы мне спасибо?