Necrosis

— Ты настоящий маньяк! Ты меня преследовал! — Ты и сама знаешь, что это неправда. — У него в комнате были обнаружены кучи фоток — ими обклеена вся стена, — но он все равно говорит нечто подобное с таким спокойным лицом. Только сегодня я не жертва. Сегодня я актриса, играющая сценариста. Вся моя жизнь — сериал, только это больше не просто пафосная фраза. Я сижу на раскладном стуле с надписью «Аманэ Миса». Рядом стоит Ай — на съемочной площадке она никто, поэтому стула ей не досталось. На лице холодная усмешка — за годы жизни среди людей она научилась проявлять эмоции, соответствующие реальности, в отличие от меня. — Не могу поверить, что все это на самом деле, — говорит она. Моих снов больше нет, но есть воспоминания, а еще куча не рассмотренных заявок, из которых я могу черпать вдохновение. Собирать материал. Я бы могла даже нарисовать мангу, если бы умела рисовать. — Мы и правда по другую сторону. — Стоп! — вдруг кричит режиссер, и актеры недовольно прерываются. Он подбегает к главной актрисе и, размахивая перед ней рукой, говорит: — Я тебе не верю. Тебе не страшно. — Потому что мне действительно не страшно, — не стесняясь, отвечает она. Ее взяли на роль только из-за популярности, а на самом деле она модель. Ее недостаток в том, что она не похожа на меня. — Он же такой милый. Актер, играющий настоящего маньяка, улыбается, смущенно опуская глаза, а вся моя жизнь превращается в фарс. Я не планировала зарабатывать деньги написанием сценариев — просто я не смогла удержать все это в себе и выплеснула в мир. А еще Дазай сказал, что это прекрасная, восхитительная, просто потрясающая идея, когда прочитал мои дневники. И вот теперь я смотрю, как кто-то пытается сыграть роль, которую пыталась сыграть я. — Он и должен быть милым! — кричит режиссер, возмущенный ее позицией, и размахивает перед ней сценарием, скрученным в трубочку. — Но в душе у него черти! Ай смеется, тихо, но искренне, и говорит мне: — Чертей не существует. Есть только адская девочка и ее помощники. — Все равно они не смогут сыграть то, что почувствовала я. — Между прочим, я несколько сотен лет была заперта в аду. Так что ты, можно сказать, отделалась испугом. Слова Ай не утешают меня, потому что я не могу так сразу сказать, какой сейчас год. Я так и осталась в далеком две тысячи одиннадцатом, когда я умерла в первый раз. — Режиссер, — перебивает его актриса, — но ведь задумка в том, что они все равно по каким-то причинам будут вместе. А значит, она считает его милым, — наивно заявляет она. — Она его любит! Пока я размышляю над причинами, вмешивается актер. Он говорит деловито: — Мне кажется, ты не верно поняла сценарий. Ведь он похитил ее и запер в подвале, и она не могла уйти. — Но ведь они все равно обнимались, когда он приносил ей еду! — спорит актриса. У нее такой вид, будто мы тут снимаем ромком. — Кстати, в следующем эпизоде в конце оказывается, что все это просто ролевая игра. Может быть, и тут они просто притворяются и подыгрывают друг другу? — Словно издеваясь, она подмигивает режиссеру. — Послушай, дамочка! — в ярости кричит он. — Тебе должно быть страшно, будто ты увидела паука или мышь! Забудь об этом милом парне! Если бы тебя действительно похитил какой-то придурок, ты бы вряд ли обрадовалась! — Он трясет перед ней сценарием, и от его громогласного голоса подпрыгивают все, кроме нас с Ай. — Ну, не знаю. Если бы он оказался таким же красивым… — непринужденно начинает она, но ее слова вызывают новый приступ гнева режиссера. Я не могу поверить в наивность этой девушки. Впрочем, ведь это не она проходила через подобное почти каждую ночь. — Как же здесь скучно. Безумно скучно. Я слышу голос, но он не мой. Кто-то озвучивает мои мысли чужим голосом, а потом я просыпаюсь. Однажды я очнулась в мусорном баке — наверное, меня посчитали мертвой и выбросили. И думала, что хуже быть уже не может. Я открываю глаза и понимаю, что лежу в окружении черепов и костей. Хотя я не антрополог, кажется, что черепа принадлежат не только животным. Темно, небо красное, как в аду, и вокруг ничего, кроме земли. Воздух спертый, при этом стоит странный сладкий запах. — Проснулась наконец, женщина? Долго же ты спала. — Теперь у меня даже нет милого прозвища. Теперь я просто женщина. Я пытаюсь подняться, но кости гремят и разъезжаются подо мной. Я просто женщина, а на троне из черепов сидит мужчина — ну или что-то вроде того. Хотя он довольно далеко, мне удается разглядеть у него две пары глаз, но это еще не все. Когда он встает со своего жуткого трона, оказывается, у него две пары рук. При этом он в белом кимоно. Ну здравствуй, мое личное чудовище. Я жмурюсь несколько раз и надеюсь, что мне все это мерещится. Это просто сон, и у меня двоится в глазах. Это ночной кошмар, потому что я насмотрелась ужастиков наяву. Когда я шла на заявку, меня не предупреждали, что я снова попаду в ад. Или это наказание за то, что я опять перешла черту? Когда он подходит ближе, мне становится еще страшнее, хотя, казалось бы, куда уж. Высоченный, здоровяк надменно смотрит на меня сверху вниз, а я к своему ужасу понимаю, что я в своем теле. Нет, этого точно не может быть. Это не задание — значит, это сон. Мне хочется дать себе пощечину и закричать, но он говорит: — Я тут пытался заснуть, но внезапно почувствовал, как по миру бродит беспризорная проклятая душа. Кто ты такая? Я делаю шаг назад, чтобы он не стоял так близко, но он грубо хватает меня за низ куртки. Раньше я думала, что у меня стальные нервы, но от вида его рук у меня совсем пропал дар речи. Хорошо, что их хотя бы не восемь. — Только без глупостей, дамочка. Отсюда дороги нет, — говорит он. — Ты в моих владениях и не уйдешь, пока не ответишь. — А ты кто такой? У меня, наконец, появляется голос, и это значит, что это точно не сон. К тому же, голос мой, настоящий. Я пытаюсь отцепить его руку, горячую, с черными когтями, как у монстра. Заставляю себя набраться смелости и заглянуть ему в лицо, но не знаю, в какой из четырех глаз мне смотреть. Хорошо, что их хотя бы не восемь. На мой вопрос он удивленно моргает — забавно, что моргают только два глаза, а два других словно живут отдельной жизнью. — Как ты смеешь? Я король проклятий! Сукуна! — возмутившись, отвечает он. Видимо, он какая-то местная знаменитость. Сложно сориентироваться, когда пришел в сознание минуту назад. Мне снова не показали краткий пересказ предыдущих серий, но потом я понимаю, что это не сериал. У меня неприятности или я могу задать ему вопрос? Знает ли он хоть что-нибудь обо мне? — Цель твоего пребывания здесь, — строго продолжает он и, все еще удерживая меня за куртку, притягивает ближе. — Как ты попала сюда? Отвечай, пока я не разорвал тебя пополам. — Мой инстинкт самосохранения давно умер, но все же даже он в состоянии подсказать, что мне нечем обороняться. Оказалось, что это я сюда ворвалась, а не наоборот. Куда бы я ни попала, меня начинают обвинять в чем-нибудь. — Это ты меня сюда притащил. — Я? — фыркнув, он, наконец, отпускает мою куртку, а я делаю три безопасных шага назад, стараюсь не наступить на черепа. Не хочется их даже касаться. — На что ты мне сдалась, женщина? Я шла на заявку, но, как это обычно бывает во сне, ты не можешь припомнить подробностей. В голове туман, а из-за этого монстра я не могу перестать нервничать. Он сверлит меня взглядом, и я, наконец, отвечаю: — Я адская девочка. Меня зовут Миса. Он скептически оглядывает меня с ног до головы. Оказалось, у меня с собой телефон, но здесь не ловит. Кто бы сомневался, раз я в аду. — Проклятая девочка? — задумавшись, повторяет он и чешет подбородок своим жутким когтем. — Какая прелесть. — Хотя здесь нет ничего прелестного, он злорадно усмехается. — А я все думал, почему у тебя такая странная проклятая энергия. Значит, ты выбралась из самого ада. Не думал, что он существует. И как там? — Совсем не весело. Так что ты имеешь в виду? Я проклята? Я все еще надеюсь, что это сон, но на мне та самая верхняя одежда, в которой я вышла из дома. — Не более проклята, чем я. Я смотрю по сторонам, но вдали ничего нет, а он вдруг с усталым вздохом укладывается на черепа и ложится на живот, словно собрался загорать. — Тут так скучно, — удрученно объявляет он и ложится на свои руки, как кот. Поскольку я все еще стою, сбежать было бы проще, но пойти тут некуда. — Рассказывай. Выкладывай свою историю, если это поможет мне заснуть. — Я хочу домой. — Пойдешь позже. — Он закрывает глаза, а я так и остаюсь стоять поодаль. — Я сильнейший в мире, но не знаю, что ты такое. Разве это не обидно? Теперь я просто существо, неопознанный объект. — Я ничто. Меня просто убивают раз за разом в чужом теле. Это моя работа — проверять, достойны ли люди спасения. У меня нет никакой связи с внешним миром, поэтому я пишу письмо на адскую почту, хотя обычно их письма заканчиваются фразой «это письмо автоматическое, и не требует ответа». Может, они, наконец, вытащат меня отсюда? — Ух ты! А это занятно, — удовлетворенно отвечает он и открывает глаза, чтобы посмотреть на меня. — Такое как раз по мне. Что-то мне подсказывает, что они этого совсем не достойны. — Он улыбается, но это больше похоже на оскал. — Наверное, ты очень занята. Ведь еще столько людей до сих пор живы. Как жаль. Ну тогда… — Подумав, он продолжает. — Ответишь еще на три вопроса, и я отпущу тебя. Твоя самая болезненная смерть. Я думала, что не смогу решить, но почему-то ответ приходит в голову сразу. — Когда меня изгнали. — Самая унизительная смерть. — Подперев подбородок ладонью, он так внимательно смотрит на меня, что мне хочется спрятаться. — Когда меня отравили. — Самая глупая смерть? — с хитрой улыбкой продолжает он. — Когда меня застрелили случайно. К моей полной неожиданности он громко и искренне смеется в ответ, словно я рассказала ему комедийный случай из своей жизни. — Застрелили случайно? Люди могут быть настолько безнадежными? — Довольный, он говорит: — Ладно, беги, адская девочка. — Он переворачивается на спину, и под ним гремят черепа. Махнув рукой, он добавляет: — Кыш отсюда, пока я не передумал. Он щелкает пальцами, и я успеваю только моргнуть, как пространство между нами меняется. Я снова на улице возле своего дома. Так неподходяще светит солнце, поют птички. И никакого Сукуны больше нет.