Баллады о Робин Гуде

— Чтобы через неделю Робин Гуд был пойман! — приказал шериф. — Нет, убит! Нет, казнен! Четвертован через повешение. Гай Гисборн горестно вздохнул. Уныние, конечно, грех, а как без греха в таких условиях? Виданное ли дело, за неделю поймать разбойника, которого целым графством не могут изловить за столько лет? Капкан на него ставить, что ли? Гаю живо представился заботливо взведенный медвежий капкан, тщательно замаскированный палой листвой. Только зачем бы Робин Гуду туда лезть? Разве что сундучок золота рядом поставить? Нет, не годится — тут и самый жадный разбойник сообразит, что дело нечисто. Да и поди еще наткнись в лесу на сундучок. Или приманить его, как волка, на овцу? Едва ли Робин Гуда привлечет овца, он и без того не голодает. Леди Мэриан? Ради нее Гуд явится куда угодно, но рисковать жизнью леди? Нет-нет, ни за что! Что же еще? Действительно, подумал Гай, почему мы не можем поймать разбойника, о котором не знаем почти ничего? Ни слабостей, ни даже настоящего имени. Да чтоб шериф помер без причастия, если Гуд — это и впрямь имя! — Имени не знаем! — издевательски сообщил он самому себе и загнул один палец. — Из какой семьи — не знаем. Как в город проходит — не знаем. Не стражников же подкупает, за него награда больше, чем он грабит! Как до него новости доходят — не знаем. Ничего не знаем! И как его такого ловить? Если бы хоть что-то знали… И осекся. О Гуде разве что собаки не сплетничают! Чего проще — пойти да расспросить? *** Начать Гай решил с происхождения. Это, подумал он, самое простое. В конце концов, любая история о Гуде могла оказаться всего лишь байкой, но уж родился-то он совершенно точно. Осторожные расспросы о рождении легенды Гай начал с утра пораньше, заглянув для этого в караулку, и даже не обругал стражников за игру в кости на посту. Стражники радостно сообщили, что Робин Гуд на самом деле граф Роберт Хандингтон и подался в разбойники после того, как принц Джон лично отобрал в свою пользу графские земли. Это звучало бы убедительно, если бы Гай не знал точно, что граф Хандингтон, восьмидесяти семи лет отроду и последний потомок славной фамилии, скончался в первую брачную ночь, в бесплодных попытках зачать наследника, по утверждению некоторых сплетников — прямо посреди попытки. А отнимать графские земли в свою пользу стал бы разве что последний болван, до того они были каменисты, бесплодны и решительно не приспособлены ни к чему хорошему. Кухарка тетушка Мэг, умилившись интересу Гая, охотно поведала, что матушкой Робин Гуда была троюродная сестра двоюродной золовки тестя ее шурина, обесчещенная в собственном коровнике каким-то заезжим герцогом, задравшим честной женщине юбки и даже не представившимся. Вот мерзавец-то, а? Гай согласился и поспешно отступил из поварни, благоразумно не уточняя, с какой целью герцог забрел в коровник. Он не сомневался, что у тетушки Мэг непременно нашелся бы ответ — как и в том, что этот ответ ему точно не понравился бы. Леди Мэриан с мечтательной улыбкой сообщила, что одна добрая женщина очень хотела ребенка, и святой отшельник подарил ей ячменное зернышко. Женщина посадила зернышко в землю, и из него вырос чудесный цветок. Когда цветок раскрылся, в чашечке сидел Робин Гуд, ростом всего с дюйм. Гай подумал, что Гуду стоило таким и остаться. Насколько меньше бедствий он бы принес! Да и отшельник в этой истории выглядел не столько святым, сколько страшным колдуном. К вечеру Гай сдался. О нет, о Робине, не пытаясь ничего утаить, охотно рассказывал каждый встречный. Что с того? Робин Гуд оказался незаконнорожденным старшим сыном покойного короля (вот бы удивился архиепископ Йоркский!), диким шотландским горцем из клана МакЛаудов, непонятно каким ветром занесенным в Англию, и храмовником, отринувшим обеты ради чар прекрасной еврейки. Его матерью была монахиня, совращенная демоном, крестьянка, обольщенная коварным рыцарем, и знатная дама, обманутая плутоватым крестьянином. Он родился в Летнее и Зимнее солнцестояние, Самайн, Белтейн, Йоль и Мабон, и в час его рождения звезды предвещали войну, мир, великие свершения, семь казней египетских и конец света. И, разумеется, каждый опрошенный клялся, что именно его рассказ наичестнейший и точный! Ночью Гаю снились бесчисленные Робин Гуды самого разного происхождения. Они обступали кровать и наперебой участливо предлагали поведать все, что Гаю хочется узнать о них. *** Следующее утро оказалось еще более недобрым, чем беспокойная ночь: в покои Гая ворвался милорд шериф, в одной только длинной рубахе, одном шлепанце и надвинутом на уши ночном колпаке с кокетливым помпоном. И, не выбирая выражений, проорал, что гнусный разбойник со своей гнусной шайкой посетили Ноттингем и выкрали из темницы ведьму, которую именно сегодня должны были сжечь на главной площади при большом скоплении народа. Более того, дрова, приготовленные для костра и лично проверенные на сухость Гаем, самим шерифом и епископом Ноттингемским, внезапно отсырели. Совсем. — Как у него получилось?! — проорал шериф, имея в виду, несомненно, Робин Гуда. Толком не проснувшийся Гай отчетливо представил разбойников, собравшихся в круг на площади и увлеченно замачивающих дрова самым непотребным из возможных способов. При этом они передавали друг другу здоровенный бочонок эля для пополнения запасов непотребства. Он даже передернулся и тут же замер. А ведь действительно — как у Гуда получилось… нет, не намочить дрова! И даже не выкрасть ведьму — пара золотых, и кто-то из стражников непременно отвернется, а то и вздремнет на посту. За десяток-другой — так и вовсе с поклонами и извинениями выведут из тюрьмы кого угодно. Если хорошенько подумать, Гуд то и дело проворачивал куда более удивительные вещи. Взять, к примеру, турниры лучников, до которых тот был большой охотник. Сколько раз он появлялся на стрельбище, выигрывал то золотую стрелу, то серебряный рог, принимал награду из рук самого шерифа — а затем попросту растворялся в толпе. Хотя был на голову выше всех, имел осанку урожденного лорда, а уж яркая зелень его плаща и вовсе бросалась в глаза за двадцать шагов. А тетушка Мэг частенько рассказывала, что у какой-то ее родственницы люди шерифа забрали за долги корову. Корова, по словам тетушки Мэг, была единственной радостью в жизни несчастной женщины, которая, лишившись этой радости, совсем уж собралась топиться в замковом рву — пусть-де шерифу станет совестно! — но Робин Гуд, разумеется, вмешался. Корова вернулась к хозяйке, и та не нарадуется на любимицу. Дескать, пообщавшись с разбойником, корова стала приносить по три ведра молока в день! «Да какого молока, — с завистью прибавляла тетушка Мэг каждый раз. — Чистых сливок, жирных, что у нашего шерифа рожа, прости меня, святая Маргарита! А что телята у нее с тех пор рождаются исключительно двухголовые, так и в том прямая выгода. Хошь в балаган их продавай, хошь сама заруби — мяса выйдет куда как больше». Да с таким никакой колдун не справится, не то что простой честный христианин! И тут Гая осенило. Никакой колдун не справится, не то, что честный христианин… Колдуны не живут в лесу, не говоря уже о честных христианах. А разбойники — живут. Даже зимой, когда любой разбойник просто обязан замерзнуть насмерть. И творят непотребное колдовство. Гуд — не человек. Даже странно, что никто не догадался раньше. Он не человек, а фейри. Хотя куда вернее — тролль! Гай ухмыльнулся. Теперь он точно знал, что нужно делать. *** В канун Самайна Шервудский лес был темен и мрачен, как оруженосец, только что посвященный в рыцари Храма и узнавший, что теперь ему всю жизнь придется избегать женского общества. Конечно, не пройдет и полугода, как новоиспеченный рыцарь узнает, что общество собратьев может быть ничуть не хуже, воспрянет и взбодрится, но пока… Гай поежился, отогнал поэтические сравнения и зашагал быстрее, истово надеясь, что Мэриан указала точное направление и не ошиблась в ориентирах, а еще больше — что в лесу столь же пусто, как в голове у того самого юного оруженосца. Еще не хватало, чтобы кто-то увидел его, Гая Гисборна, в плаще, надетом подкладкой наружу и трехрядном ожерелье из ярко-красных ягод рябины, связанных столь же ярко-красной шерстяной нитью, переплетенных розмарином и в продуманном беспорядке украшенных пучками бессмертника. Ожерелье весь день плели сразу три деревенские девчонки, и Гай честно выдал каждой по фартингу. Нитку же щедро пожертвовала Мэриан. Впереди замаячил огонь, Гай встрепенулся, снова прибавил шагу и через четверть часа вышел на просторную поляну. У дальнего ее края стояло несколько хижин — пустых, слепо глядящих темными окнами, и лишь из одной доносился могучий храп. В центре поляны сидел на бревнышке сам Робин Гуд и терпеливо поворачивал над углями вертел с заячьей тушкой. — Гисборн? — приятно удивился он при виде Гая, присмотрелся и одобрительно прицокнул языком. — Умен. Хорошо подготовился. Садись. Зайчатину будешь? — Буду, — согласился Гай, в горячке сборов пропустивший не только ужин, но и обед. И вытащил из сумки лепешки, на которых, между прочим, лично рисовал ножом кресты. Гуд снова одобрительно улыбнулся, снял зайца с вертела, отмахнул ножом половину. И Гай ее взял. — А где твои? — спросил он, помолчав. — По домам отпустил, — махнул Гуд половиной зайца. — Праздник все-таки. Оба помолчали, откусили зайчатины, заели лепешками. — Слушай, — сказал наконец Гай, так и не придумав, как бы подипломатичнее начать разговор. — Кто ты, собственно, такой? — А ты как думаешь? — фыркнул Робин и снова бросил одобрительный взгляд на ожерелье. — Вижу ведь, что думаешь, вон как подготовился. Вот и скажи мне, кто ходит в капюшоне, а? Его черты дрогнули, поплыли, и Гаю вдруг показалось, что напротив сидит зеленокожий… гоблин?! Гоблин в ярко-алом капюшоне или колпаке, с крупными хрящеватыми ушами и внимательными желтыми глазами. Он моргнул, и видение послушно исчезло. Впрочем, не совсем — глаза красавца-разбойника так и остались желтыми. — Красный… — выдохнул Гай враз пересохшими губами. — Да называй ты Робин Гудом, — снова махнул зайцем разбойник. — Мне-то все равно, а тебе привычнее. — А как же крест?! — возмутился Гай, глядя, как Робин потянулся ко второй лепешке. — Что, думал, я прахом рассыплюсь? — Тот хохотнул. — Гисборн, ты болван! У нас монах каждый день обедню служит! Надеется обратить нас в истинную веру. «Ну хотя бы монах у них настоящий! — подумал Гай и содрогнулся. Выходит, креста и молитв они не боятся? Чем же с ними бороться?!» — А остальные твои? — спросил он, когда молчание стало совсем уж невыносимым. — Тоже? Ну, эти… — Кэльпи имеется, — охотно признался Робин. — Боуги парочка, боггарт, Исаак из Йорка, еврей — сам понимаешь, куда без них, баргестов несколько. Великан один, да и все, пожалуй. — Великан, — медленно повторил Гай. — Этот ваш… как его, Джон? Робин кивнул и уточнил: — Карликовый великан. Болел в детстве, так толком и не вырос, а ты думаешь, почему мы его Малышом зовем? Родня его обижала, вот он к нам и прибился. Помолчали снова. Последнюю лепешку Гай разломил пополам и запил свою половину вином из фляги Робина. — Ну хорошо, — сказал он наконец. — А чего вам надо-то? Может я и правда болван, но в защиту бедняков от злых рыцарей, уж прости, не верю. Кстати, что ты сделал с коровой той крестьянки? — Я?! — Робин от возмущения вскочил с бревна. — Да это ваши стражники! Сожрали эту несчастную корову, одну шкуру и рога оставили! А тетка тоже хороша. Я уж ей и золото предлагал, хватило бы целое стадо купить, и другую корову — нет, уперлась. Верни ее любимую Пеструшку и все тут! Она эту Пеструшку, видите ли, еще вот такусенькой помнит, как за родной дочерью за ней ходила. Тьфу! Ну и не смог я признаться, что корову слопали, понимаешь? — добавил он убито. — Пришлось красть эту клятую шкуру. Ну а потом натянул ее на одну из наших и тетке привел. Вот когда тетка помрет от старости, тогда и корова исчезнет. Робин постоял еще, медленно и шумно вдыхая морозный воздух. Гай тоже вдохнул поглубже. Пахло зимой. — А вот что нам нужно — это хороший вопрос, — добавил Робин куда спокойнее и одобрительно шевельнул ушами, на миг выглянувшими из-под золота локонов. Снова уселся на бревно и внимательно посмотрел на Гая. — Скажи-ка, когда начал разбойничать Робин Гуд? — В первый же Самайн после отплытия короля Ричарда, — припомнил Гай, и Робин довольно кивнул. — Вот и я говорю — умен. В короле все и дело. Король — ось порядка. Сдвинь ось — все кувырком пойдет, сперва у нас, мы к такому чувствительны, потом и у вас. Да что там, уже пошло! — он горестно вздохнул. — Сперва на лианан-ши бессонница напала, а они от бессонницы злющие. Да и яблони от этого хуже родят. Потом кэльпи распоясались. Нам-то все равно, а вот у вас раз в месяц свеженький утопленник. И чем дальше, тем хуже будет. Еще год-другой, и Дикая Охота станет выезжать не раз в год, а каждое полнолуние. Там, глядишь, и в Тауэре кое-кто проснется, — добавил он зловеще. — Вот меня и послали — припечь вашему принцу Джону седалище так, чтобы он законного короля вернул. Как только вернется Ричард, Робин Гуд сразу исчезнет. Знал бы ты, как мне тут надоело, — признался он с такой тоской, что Гай невольно ему посочувствовал. А потом и себе. — Это… невозможно, — тихо проговорил он. — Думаешь, принцу Джону так власть нужна? Это же Ричард рвался в Святую землю за славой и подвигами. Мало того, что сам уехал, так ведь еще и деньги тянет, войско же содержать надо. Народ бунтует, что налоги растут, а как им не расти, когда король денег требует?! Если даже он сейчас и вернется, то ненадолго, пока про новые подвиги не услышит. Тогда хоть ты на его плаще виси, не удержишь. — Уверен? — спросил Робин, дождался кивка и сочно выругался. Гай завистливо вздохнул. — Сорок раз «Патер» и двадцать поклонов! — раздалось из обитаемой хижины, а еще через мгновение оттуда вышел монах. На четвереньках и слегка покачиваясь. От окружавшего его духа Гаю почему-то захотелось запеть. — За этот… грех верно… с-сквернословия! — добавил монах веско и перевел взгляд на Гая. — А тебе, с-с… с-сэр рыц-рь, неделю поста, за искушение… ко греху… Гай поперхнулся, бросил подозрительный взгляд на гоблина. Тот скорчил самую ханжескую рожу и перекрестился. Удовлетворенный монах тряской иноходью подошел к костру, бесцеремонно отнял у Гая флягу, булькнул раз-другой и осмотрелся странно осмысленным взглядом. — А знаешь… — изрек Робин, задумчиво заправив под локоны выглянувшее опять ухо. — Мне-то без разницы, как короля зовут. Лишь бы законный был. Вот и отец Тук нас благословит. Монах размашисто кивнул, икнул, и осенил их обоих заковыристым жестом, на взгляд Гая даже отдаленно не похожим на крестное знамение. «Что я делаю? — спросил Гай самого себя. — Сижу в лесу с пьяным монахом и настоящей нечистью, слушаю изменнические речи. Да я уже должен схватиться за меч и зарубить их ко всем чертям. Рыцарь я или кто?!» — Ну… — обреченно сказал он вслух, — есть у меня один план.