disgusting.

из-под ног уходит земля, мир кружится и взрывается яркими вспышками. дазай хватается за все возможные устойчивые поверхности, пробираясь к барной стойке. собственный смех закладывает уши сильнее клубной светомузыки. он мямлит что-то, означающее «виски с колой» бармену, пропускает мимо внимания чьи-то слова, что он нажратый мудак, но когда его резко и явно специально задевают плечом, да так, что осаму разворачивается на сто восемьдесят градусов, взгляд ловит выходящую из помещения рыжую макушку с маленьким хвостиком. мужчина чувствует, как спущенный курок помогает невидимой пуле врезаться в центр его сердца. он не разбирает дороги, врезается в каждого прохожего на его пути, не слышит крика бармена, принёсшего таки ему стакан с высокогдрадусным поилом. холодный ночной воздух бьёт в лицо, выбивая малую часть алкоголя из сознания, чтобы то позволило своему хозяину различить хоть что-то, кроме расплывающихся пятен. неспешно удаляющуюся рыжую голову дазай находит почти с первой попытки и кривым быстрым шагом движется за ней. он спотыкается с десяток раз, но хватает чужую руку, смотря с детской улыбкой на мгновенно повернувшегося человека. и встречает взгляд непонимающих зелёный глаз. женских глаз. от щенячьего восторга не остаётся даже воспоминания, осаму резко одёргивает пальцы, спешно кланяясь и прося прощения за то, что обознался. девушка практически убегает от него в сторону более освещённой части улицы. юноша провожает её виноватым и сожалеющим выражением лица. кислород перестаёт поступать в затуманенный алкоголем мозг слишком резко, чтобы дазай как-то сумел на это отреагировать. он бежит так быстро, как не всегда позволяет даже его трезвое состояние. слёзы душат, боль царапает рёбра изнутри, а ещё осаму никак не может вспомнить момент, когда бабочки в животе обзавелись лезвиями на крыльях и сейчас усердно перемалывают его внутренние органы в крайне неаппетитный кровавый фарш. ноги приносят его на старый школьный стадион чуть раньше, чем он это осознаёт. с его выпуска здесь совершенно ничего не изменилось, и если бы юноша был в состоянии читать, то явно отыскал глупую детскую надпись «ч+д», обведённую перманентным маркером в кривое сердечко на спинке стула предпоследнего ряда на трибунах. глаза слезятся, горло дерёт от холодного октябрьского воздуха. он обязательно заболел бы, если в нём не плескались бутылки две крайне градусного напитка, жгущие желудок даже сейчас. дазай слепо оглядывается вокруг, пытаясь понять, как вообще сюда добрался, но слабый жёлтый свет фонарей так резко бъёт по ненормально расширенным зрачкам, что разглядеть что-то кроме очертаний футбольного поля не представляется возможным. мозг сильно запаздывает с выводами, но когда юноша понимает, где оказался, его кроет паникой. он впечатывается спиной в железную сетку забора, шумно скатываясь по ней на землю. пытается ухватиться за проволоку дико трясущимися пальцами, но те будто подшучивают над ним, заставляя пытаться сжимать в ладонях покрытие искусственной травы, срывая с подушечек кожу и ломая до мяса ногти. дазай даже на самом жестоком допросе под смертельными пытками не вспомнит, сколько длилась его агония до того, как он отключился прямо на поле. приходит в сознание он менее чем через час, обнаруживая перед глазами чистое тёмное небо, на которое кто-то случайно просыпал ведро ярко светящихся точек. разум чуть проясняется, сразу накачивая его кровь воспоминаниями. юношу ими выворачивает на ближайший метр свободного пространства. осаму поднимается на ноги, шатаясь сильнее маленького парусника в десятибалльный шторм. полагаясь на память мышц, а не мозга, он добирается до ближайшего круглосуточного ларька, вываливая последние гроши из карманов штанов, ведь бумажник вместе с ключами, документами и прочим хламом остался в куртке в баре. мелочи не хватает даже на бутылку самой дешёвой водки, и дазай, обворожительно улыбаясь женщине за сорок через маленькое окошко, обещает занести остаток следующим же утром, благополучно забывая об этом после первого глотка явно палёного алкоголя. дазай никогда не мог прийти к нему трезвым или пьяным, пока ещё хоть что-то осознавал. но сейчас он насквозь прокурен, пропит и даже частично наколот, и позволяет себе сделать шаг, на который не решился ещё ни разу за прошедшие два месяца. чуя встречает его чуть прищуренными глазами и самой излюбленной солнечной улыбкой, которую всегда дарил одному только дазаю. у младшего срывает стоп-кран, он кидается с объятьями к накахаре, крепко сжимая руки и впервые в жизни рыдая так сильно, что от себя самого начинает звенеть голова. оголённую кожу холодит камень надгробной плиты. чуя на фото улыбается пронзительно-счастливо, а у дазая вновь кончается кислород и срываются криком голосовые связки. он захлёбывается в боли сильнее, чем когда тонул в море в детстве, и сейчас у него нет того, кто поднимет его голову над толщей воды. у дазая вообще больше никого нет в этой жизни. он отключается прямо на чужой могиле, расплескав по искусственным цветам остатки палёной водки и собственных слёз. небо закрывается тучами, выпадает первый в году октябрьский снег. единственное, что осаму всегда носил с собой — предсмертная записка, если его вдруг найдут откинувшимся от передозировки или любых других обстоятельств: «похороните меня рядом с рыжим придурком». тело дазая осаму остывает рядом с чужим надгробием.

«чуя накахара 29.04.1998 — 19.08.2020»