Прометей

Это простая история о том, как можно сломать хребет. Очень чисто, по-снайперски точно и, конечно же, под самый корень. Наверное, можно было бы затушить сигару, выключить свет, задвинуть шторы, включить Белорусскую печаль, надеть философскую маску, налить вина и постараться развести длинные, нудные разговоры о несправедливости жизни, сравнить её с то разгорающимся, то утихающим огненным пламенем в свечи. Порассуждать на тему камней, безрезультатно катившихся на склон и всё равно возвращавшихся на исходное место, и сделать вид, что, да, сынок, жизнь несправедлива, не всё всегда получается, и это стоит только принять, тогда тебе откроется тропинка к терпению и собственным, личным свершениям. Но мы так делать не будем. Не это начало истории. Видишь того человека, сидящего в луже? Это я. Не настолько буквально, конечно, но если рассматривать чисто символически — очень даже. Давай лучше пофилософствуем о лужах. Мне было пятнадцать. Или шестнадцать. Или пять. Для полноты картины, посчитаем, что в то время мой уровень усталости приходился на шестьдесят три года, но на тот момент я максимально хорошо сохранялась внешне. Это место разбирало меня по кусочкам. Капало унцией валерианы в горький чай, делая его ещё горче. Не знаю, как так вообще возможно было — любить такие города. Маленькие, вонючие, затхлые, о таких в разговорах обычно не упоминают, нет сил и возможности объяснить где, как и на какой карте какого загробного мира его можно найти. Те самые города, пропитанные мусором, хроническим алкоголизмом, принятым за норму, и вонючими супермаркетами с узенькими полками. Я вытягиваю руки. Пакетированный молочный улун, бутерброд с колбасой и дым смешиваются во рту. Три в одном: красиво, вкусно и дешево. Меня научили, что нужно экономить. Расправлять бельё, когда вешаешь на сушилку. Перечитывать договоры. Эти люди принудили меня к тому, что стоит любить свои города. Смеялись в лицо и говорили, что я не птица высокого полёта. Я свыклась с мыслью, что недостаточно достойна, ответственна или же просто — недостаточно. В руке всё ещё иногда ощущается вес ключей от Московской квартиры. Хочется подойти к этим людям и спокойно сказать: «Нет, дамочка, вы не правы!». И плюнуть, возможно, но уже слишком поздно. Мелочи жизни. Где-то за окном пробегают матерящиеся дети. Вдалеке шум ковров смешивается с «Анархией». Чай заканчивается. Сигарета догорает. Хочется подорвать к чертям эти мелкие улочки, и никто ведь даже не заметит. Пусть горят в аду высотки, сгибаются люди, как они всегда сгибались перед сном в ожидании какого-то чуда, пусть кусты и голые деревья истопчут языки племени, заставляя всё пылать ещё ярче. Пусть теперь люди, кто посеял во мне это убеждение, никогда больше не вернуться. Я бы с радостью истоптала этот город в лужу и села в неё. Щелкает в руке кнопка запуска. Карман тяжелит билет в один конец. Самые безумные планы сбываются. Тридцать лет прошло. Потому что кто-то любит слушать Цоя, кто-то маленькие города, а я сумасшедшая. Не повезло же кому-то. Поезд в Москву отбывает в шестнадцать сорок три. Ключики лежат у меня в кармане и заливисто звенят. Взрывчатка весело тикает. Эта история проста, и она о том, как люди ломают друг дружке хребты. Поехавшая — да, немножко. Совсем чуть-чуть. Я просто самую малость зла. Еду в другой город без вещей. Без нервов. С амбициями, подавно забытыми, но не до конца. В конце концов, я решилась попробовать. В поезде подают чай в смешной алюминиевой подставке и сахар. Пар медленно поднимается вверх клубьями дыма. Я щелкаю по кнопке и закрываю глаза. Начинает звучать музыка, и больше ничего не происходит: ни обратного отсчета, ни справедливости. Конечно же, потому что никакой взрывчатки нет и никогда не было. Маленькие города не ждут своего уничтожения. Только изрядно потрёпанный плеер. Мои извечные шестьдесят три под стук уставших колёс снова становятся вечными шестнадцать. Пожалуй, я всё ещё достаточно молода. В работающем наушнике звенит межгородная печаль.