forgotten stars

Ночь. Крыша. Улиц фонари. Галдят неугомонные сверчки. Они стоят, обняв друг друга Отныне смерть для них — подруга.

***

Чонгук неумело и даже агрессивно стучит по клавишам пианино и очень старается выжать из них что-то красивое, но это лишь предлог. Он чувствует спиной чужое присутствие и слегка улыбается, понимая, кто там. Движения пальцев замедляются, становятся нежнее и мягче, и Чонгук, не оборачиваясь, произносит: — Я знал, что придёшь, если начну мучить твой инструмент, — в ответ тишина. — Сыграешь мне? — Ты же знаешь — я не могу, — отвечает Юнги и, немного помолчав, продолжает: — Почему не спишь в такое время? На часах давно за полночь, но счастливые часов не наблюдают. Так ведь говорят?.. — Почему столько дней не приходил? Я испугался, что ты покинул меня, — Чонгук игнорирует неудобный вопрос, на который ещё рано отвечать. Он надеется, что Юнги всё поймёт сам. — Чонгук… — Я подумал, если ты не придёшь и в этот раз, то… — замолкает Гук, опуская взгляд. Договаривать угрозу бессмыссленно, если она уже не актуальна. — То что? — по лицу Юнги пробегает тень тревоги. — Не важно. Пойдём на крышу. — Постой, Чонгук, давай поговорим, — пытается остановить его Мин, но не может взять за руку, чтобы наверняка удержать. — Успеем, Сахарок. Ещё успеем. Идём. Парни друг за другом взбираются по пожарной лестнице, что ведёт прямиком на крышу. Юнги, как всегда, ворчит, потому что высоко и он не видит необходимости туда карабкаться. Гук скучает по своему «деду». Больше, чем раньше. И по шёпоту хриплому, и по ладоням шершавым, по робким поцелуям в щеку, по объятьям горячим, по всему Юнги скучает. На крыше темно. Покрытие освящено лишь тусклой лампочкой около входа и бледным светом огромной луны. — Ты помнишь это место? — спрашивает Чонгук, стоя к Юнги спиной. — Помню, — отвечает тот. — Это был наш лучший вечер, — улыбаясь, продолжает он и смотрит в небо. — И последний, — угрюмо добавляет Юнги. — Чонгук, нам… — Не сейчас, Сахарок. Успеется, — продолжает улыбаться Гук. И Юнги это кажется странным. Он подходит ближе. — Давай присядем и полюбуемся звёздами. Глянь, сколько их много, — предложил Чонгук. Юнги неслышно присаживается рядом и тоже устремляет взгляд вверх. Раньше они часто смотрели в душу Вселенной, вычерчивая пальцем созвездия на чёрном полотне. Ни один из них астрономом не был, но Юнги всегда мог отличить созвездие Большой медведицы от Пегаса, чем каждый раз вызывал восхищение у Чонгука. — Интересно, когда мы умираем, туда отправляемся? Или это всё враки, и душа навсегда на земле остаётся приглядывать за близкими и оберегать их? — Остаётся, если её не могут отпустить. — угрюмо отвечает Юнги. Чонгук поворачивается к нему, до сих пор избегая прямого взгляда, и внимательно смотрит в глаза-омуты, в которых больше не может тонуть. Спускается на бледные губы, вспоминая, как тот постоянно их кусал и облизывал, затем — на пальцы узловатые, которые переплетались с его, и понимает, что слишком давно их не касался. Снова уголки губ дрожат, поднимаясь вверх, и Чонгук возвращает взор в небо. — А потом? — продолжает он. — Потом — не знаю. — А мне кажется, души звёздами становятся. У каждой из них особенное сияние. Если их помнят, они светят ярче всех, как эта, — указывает на полярную. — А, если не помнят, сияют тусклее, как все остальные? — спрашивает Юнги, смеясь. — А, если не помнят, они падают, обретая новую жизнь и семью. Вселенная даёт им ещё один шанс вернуться на землю и начать заново. — Хочешь сказать, мы — забытые звёзды? — усмехается Юнги. — Возможно… — отвечает Чонгук, вглядываясь в родные черты. Оба замолкают ненадолго, обдумывая только что сказанное. — Ты поверишь, если я тебе скажу, что на небе девятьсот миллиардов звёзд? — вдруг спрашивает Чонгук. — Да, Чонгук, поверю, — закатывает глаза Юнги. — Ну-у, — протягивает, — скажи, что не веришь, — дует губы Чонгук, чуть переигрывая. — Ну, хорошо, хорошо. Нет, не верю, — смеётся, потому что знает, что последует дальше. — Не веришь, пересчитай, — хохочет Чонгук. Шутка стара, что мир, но каждый раз веселит Чонгука, как ребёнка. Юнги любит его улыбку, когда глаза в полумесяцы превращаются, и смех слушать любит, потому что он заразительный. Но мрачнеет внезапно. — Чонгук, давай поговорим. — Успеем, Сахарок. Давай ещё немного вот так посидим. — Нет, Чонгук, всё слишком затянулось. Я хочу уйти. — Я не могу… — Что не можешь? — …отпустить тебя. Юнги слышал эти слова много раз на протяжении двух лет, но он устал. И Чонгук устал. Он даже не догадывается, насколько. — Обнимешь меня в последний раз? — просит Гук. — Ты же знаешь, что я не могу, — почти взвывает от бессилия Юнги. — Теперь можешь. — Что? — напрягается всем телом и замирает он. — Возьми меня за руку, — протягивает ладонь Чонгук. Тревога, что недавно только зарождалась, теперь множится в груди со скоростью света. Юнги подаёт руку навстречу и не спеша тянется. — Смелее, — улыбается Чонгук и подаётся немного вперёд. Словно электрическим током прошибает касание пальцев, и Юнги в ужасе одёргивает руку. — Как это? Почему? Это… — глазами, широко распахнутыми, смотрит на Чонгука и чувствует, что вот-вот на глазах проступят слёзы. Предчувствие его не обмануло. Неспроста Чонгук Юнги странным показался. Он снова тянется и, как два года назад, переплетает пальцы. Прикрывает веки, снова ощущая тепло, наслаждаясь долгожданными касаниями. Теперь он может взять Чонгука за руку, даже обнять, почувствовать его впервые за столько месяцев. Как же невыносимо было находиться рядом и не иметь возможности смахнуть со щёки слезу, придержать, чтобы не упал, убрать прядь волос со лба, утешить, когда было плохо. Но сейчас… Сейчас он притягивает Чонгука в свои объятья. Крепко прижимает к себе его, так сильно, как только возможно. И слезам волю даёт, захлебываясь чувствами. — Ты не имел права! — причитает Юнги, стуча кулаками по спине Чонгука. — Зачем ты это сделал? Когда? — Полчаса назад, — отвечает тот и чувствует, как кулаки над спиной замирают. — Посмотри. Юнги переводит взгляд вниз и видит толпу людей, скопившуюся вокруг человека, неподвижно лежащего на асфальте в неестественной позе. И даже с высоты седьмого этажа видны глаза, когда-то сиявшие любовью и горевшие живым огнём. Мин снова смотрит на Чонгука, стоящего рядом, и только теперь видит его иначе: кожа бледнее и, словно прозрачнее стала, улыбка слишком грустная для долгожданной встречи и глаза, влагой наполненные, прощения просят. Юнги застывает с немым вопросом на лице. — Тебя слишком долго не было, Юнги. Я не справился… Не смог, — всхлипывает Чонгук. — Прости меня. — Гук-и… — только и может вымолвить Юнги, который желал для любимого долгой и счастливой жизни. Поэтому ушёл так резко и надолго. Пытался подтолкнуть к верному решению. И подтолкнул… С крыши…

*Flashback*

Чонгук неумело и даже агрессивно стучит по клавишам пианино и очень старается выжать из них что-то красивое, но это лишь предлог. Он ждёт, что хотя бы издевательства над своим инструментом Юнги не потерпит и вернётся. Но его нет. Он не приходит уже четыре месяца. Каждое утро ровно в 06:30 Юнги приезжает со смены и будит Чонгука поцелуем. Таков был их уговор. И они никогда его не нарушали. Но в то утро он так и не разбудил. Юнги погиб при исполнении два года назад. Он — пожарный-спасатель. Отдал свою жизнь за товарищей и невинных людей, что стали жертвой беспощадного огня. Чонгук не мог справиться с потерей, и Юнги оставался с ним какое-то время. Призрак пытался убедить любимого отпустить и продолжить жизнь с кем-то другим, кто станет таким же близким и родным, кто сможет вылечить раны и дать силы двигаться дальше. Но Чонгук не хотел. До последнего цеплялся за видение, которое приносило покой в душу и заставляло выживать. Но однажды привидение исчезло без предупреждения и прощаний. Просто больше не пришло. Жизнь Чонгука изменилась в один момент. Он перестал есть, общаться с людьми, спать. Таблетки, когда-то предложенные сердобольным коллегой по работе, больше не помогали. Хотелось ударить в грудь и достать все внутренности, чтобы больше не болело, но, увы, там давно уже всё было выжжено дотла. Лишь один и тот же сон вынуждал существовать опустошённую оболочку, в котором Юнги приходил и шептал на ухо: «Прости, но теперь я буду тебе только сниться и останусь воспоминаниями в твоей голове. Живи счастливо за нас обоих». Но Чонгук не хотел. Он скучал до смерти, до распирающей рёбра боли в груди, которая напоминала изо дня в день, что легче уже не стенет. Юнги бросил его вероломно, исподтишка, даже не прощаясь. Кто-то, чтобы не заплакать, обращает взгляд вверх, но Чонгук не стесняется своих слёз. Он с тоской проливает их, глядя на звёзды и улыбается, смотря на одну из них — самую яркую. Потому что он видит Юнги, к которому его душа стремится. Чонгуку свою боль даже выплакать некому, кроме неба. У него нет родных, чтобы разделить свою беду на кусочки и раздать им в надежде уменьшить нещадность правды, приглушить боль, затопить её заботой со стороны родных. У Чонгука был только Сахарок. Ежедневно он ждал, что Юнги вернётся и наполнит его существование смыслом. Но того не было. Дни, недели, месяцы пролетали не спеша, мучая и испытывая его. Жизнь превратилась в рутину: работа —дом, дом — работа. Ничего больше не хотелось. Исчезли все положительные эмоции, оставив лишь боль и пустоту. Каждый день рассыпал его на мелкие части, но утро уже было не способно собрать его заново. Чонгук больше никогда не будет целым. Одна частичка по имени Мин Юнги потерялась где-то во Вселенной, и теперь в мире людей его больше ничего не держало. Чонгук продолжает стучать по клавишам инструмента, сбивая пальцы в кровь и роняя слёзы, обжигающие сухую и стянутую от них же кожу лица. Последняя надежда угасла. «Если не вернёшься в этот раз, то я сам к тебе пойду», — в своих мыслях бросает угрозу неведомо кому, глядя на окровавленные руки. Встаёт, оборачивается, смотрит в каждый угол комнаты — Юнги нет. Улыбка кривая портит красивое лицо, и Чонгук по пожарной лестнице карабкается на крышу. Никаких раздумий. Один шаг. Лёгкость полёта. Удар. Чонгук снова сидит в комнате за пианино, играет, неумело пальцами лаская клавиши, и ждёт. Теперь Юнги должен прийти.

*Flashback and*

— Что ты наделал, Чонгук? Ты должен был жить и двигаться вперёд. Я же тебя поэтому и оставил… — Юнги злится и плачет, кричит на парня. Чонгук на него смотрит взглядом грустным и понимает, что тот его всё ещё любит. Не ругался бы, если бы не любил. И наконец заключает Юнги в крепкие объятия, шепча возле уха: — Я не хочу вперёд, хочу рядом с тобой. Юнги отвечает Чонгуку, теснее к нему прижимаясь, словно слиться желает в одно целое, наконец. Однако, бухтеть не перестаёт, точно дед. Но вдруг отстраняется и испуганно смотрит. — А если мы звёздами станем и упадём в разных концах земли? — то, что ещё несколько минут назад он бредом посчитал, почему-то теперь голову съедающими мыслями наполняет. — Мы обязательно встретимся и узнаем друг друга, — Чонгук в это искренне верит. — Я найду тебя по… — …сиянию, — заканчивает тот. А пока они не превратились в звёзды, Юнги хочет поцеловать Чонгука. Жаждет губ коснуться, что семьсот тридцать дней были недосягаемы. И делает это, в яркой вспышке света утопая, которая превращает их обоих в новое созвездие.