The addiction

      По утрам в мае тепло. Солнце встаёт раньше, птицы начинают гомонить, дети радуются скорому лету, а кто-то боится экзаменов. Идиллия. Но иногда холод сковывает до костей. Глубокие шрамы влюблённости начинают ныть так, что рыдать хочется. Та боль первой, может и ответной, любви бежала по моим плечам, заставляя их дрожать. Тот юноша, вина этому, наверное, сейчас, очень ранним утром, спит в объятиях своего друга. Моего друга.       Мой юноша. Наверное, вздрагивая от боли и того страха, которого я не знаю. Того страха, в котором он одинок. В том страхе, что я вижу перед собой сейчас. Страх – это та дрожь и нервные оглядки по сторонам, хоть он и не увидит ничего, наверное, ещё он хочет рыдать, но я не уверен. Смотря на него, уязвимого и одинокого, в этой комнатке, полностью обездвиженного и сбито дышащего, хочется.. много. Сейчас я могу дать себе это.       Мой друг, не видя во мне конкурента, всё равно, каждый раз показывал, что лучше меня и даст больше, чем я. Правда, сын богатых родителей и отличник, спортсмен с тягой к нему и его нежности. Он тоже, хоть и старался это скрыть, был жалок, как я. Тоже нуждался в нём и просил большего, давая только больше и больше боясь, что станет плох в его глазах. Забирая его с уроков старшей школы, пар в институте, отвозя к себе домой на дорогой машине, готовя ему каждый день, хоть часто он отказывался есть хоть что-либо, водя в заведения и на важные мероприятия, показывая и красуясь перед всеми, и в правду, прекрасным юношей. А когда он стал постарше, ночи, полные той нежности и любви, совсем ненастоящей и неправильной, от этого не менее приятных от расцарапанной спины в множество тонких полосок и обкусанных плеч. Не упоминая его имени, он часто про это говорил, как бы зля и обезнадёживая. Он был настолько собственником его личности и тела, что узнав про порезы на руках, ещё со школьных издевательств и самотерапий, что ничего не принесли, кроме сами шрамов, пару дней не выпускал его из объятий дальше, чем в соседнюю комнату, не подпускал к телефону и игнорируя все протесты. Он боялся отпустить и потерять, боялся до безумства.       Я тоже боялся, но просто быть без него. Хотелось оставить его на цепи, не отпускать и на метр от себя, что было неправильно и мерзко только от мысли, но всё же желанным. Хотелось видеть его полностью голого и желающего чего-то неправильного и запретного, хотелось усадить на колени и зацеловать, хотелось оставить след присутствия и принадлежность только себе. Хотелось присвоить, как самый дорогой камень на свете, как самую юркую звезду назвать своим именем.       Но он тоже человек, о чём мы забывали. Забывали, но свято верили в его философские мысли и утопали в его словах, что были подобны пучине, только затягивая, забывали про прекрасный светлый, такой редкий, ум, забывали про множество его плюсов и особенностей, когда думали только про внешность, что становилось плохо от себя и мерзко. Мы помнили только ту оболочку, что поводило только на создание бога и демона на столько договорившись, что, живя он намного раньше, его в религии трактовали как самого ангела и беса в одном лице.       Я пытался завоевать его радостью и своим шумом, а после он говорил, что его мой любимый рассказывал, как плохо себя от этого чувствовал. После я постарался и быть спокойнее, и общаться сообщениями, но он ограничивал его общение со всеми очень осторожно и медленно, что мой юноша и сам поддался этому, может и заметив, но не придав значение. Я помню все прогулки с ним, что описывал почти сразу же после в телефон, перечитывая, как наркотик для чувств, как он редко говорил, как он просил что-то совсем не дорогое, как смотрел, не поднимая головы, не смотря в мои глаза, как неуверенно отвечал на мои попытки объятий, слишком резких для него, и взять его за руку.       И эти чувства, воспоминания, мысли образовали глубокие шрамы в голове и на сердце, которые не заживали, а с годами только разрастаясь, как болячка.       А комнатка только и была для него. Пустые стены выкрашенные в серый, окно, за которым была крепкая решётка из металла, с тяжелой плотной шторой, большая кровать, комод и стол с стулом. Пустая, готовая к его характеру и его крикам, каморка только с тем, что в ней нужно. Дом в лесу, а его комната на цокольном этаже, с которого совсем ничего не слышно. Хоть подвал и не был спрятан, спуститься не него можно было без проблем, частых гостей у него никогда не было, поэтому он совсем не боялся его присутствия.       Пока он лежал полностью без возможности и шелохнуться, двинуться без помощи, тихо посапывая под нос и иногда передёргиваясь, совсем немного. Я начинал волноваться, что он спит слишком долго, но через несколько десятков минут, проведённый с ним, он стал приходить в себя. Пальцы под моим взглядом стали перебегать и извиваться разминаясь, словно пыталась выгнуться, а он, наверное, смотрел так, что у меня сердце разорвалось бы. Тихий голос сначало не смог сказать всё предложение, а после, хоть и с хрипотой, тихо проговорил, даже без нотки страха:       - Кто Вы? – как будто смотря мне в лицо, даже не спрашивая, где он, как принято делать везде, так, что краска на лице выступила и эту растерянность хотелось сжать ещё ближе.       - А ты подумай, - ехидный мой голос меня выдавал, я даже не думал, что он меня не узнает и только потянулся к узелку на повязке, чтобы стянуть её с глаз, - Уже и не помнишь, Феденька?       - Тебя сложно забыть, Коля, - с этим его глаза снова стали холодные, наверное, такие он не видел в постели рядом с ним, а осознание наготы и его положения только приходили. Я присел рядом на край простыни, при этом приподняв одеяло и отложив его с его ног. Он попытался привстать и, после неудачной попытки, поднял взгляд и на меня, - Это что? – дергает он руками и смотрит мне в лицо, - Что ты опять-то удумал? Делать нечего?       - Тебе не нравится? А я так старался.. Жалко конечно, но это даже не самое интересное, - начиная широко и, подобно психу, улыбаться я оглаживаю его щеку и спускаюсь другой ладонью к шее, разминая её после долгого «сна», - Почему.. Почему ты выбрал его? – моя голова спустилась к его шее, а голос стал тоньше, как бы дрожа, играя, или пытаясь, на его чувствах, - Чем он лучше меня, чем заслужил тебя, чем окружил тебя? Заботой, любовью или страстью? – я начал плакать, почти по-настоящему. Он молчал. Феденька как воды набрал, молчал минут семь, и опустил связанные перед ним руки на мою спину, пытаясь то ли обнять, то ли ударить.       - Феденька? – я поднял на него глаза. На его лице было.. Смятение, наверное. Бледное лицо распрямилось, тонкие губы приоткрыты, а глаза округлились, не сильно и красиво.       Пальцы одной из его рук начали поглаживать мой бок, а вторая ничего делать не могла. Я сам удивился, хотя и хотел примерно этого. Когда я вытянулся и уже сидел ровно смотря ему в глаза, он улёгся на меня, а я как можно сильнее обняв его за лопатки стал слушать:       - Ты – мой друг, он – мой любовник, наверное, это можно назвать и так.. Вас обоих я люблю, но по-разному, ты должен это понимать. Я не могу выбирать кого-то одного из вас, это неправильно. Заметь, что я сам от тебя не убегал, ты всегда мог начать со мной говорить или что-то предложить, но вместо этого ходил вокруг пугая, при чём не только меня, - здесь он замолчал и немного переложил руки между собой, уселся поудобней что ли, и продолжил тише, - Тебя я знаю намного больше, чем его, Коля, и мне стыдно было бы заниматься «страстью» с тобой.. Мои чувства к тебе другие, и я не хочу, чтобы ты чувствовал, что ты неправильный. Я хочу, чтобы сейчас.. - спокойно закончив, он попытался отстраниться, но я помешал это сделать. Сжав сильнее, стал царапать плечи младшего скорее от злости на себя, чем на его, забывая, кому я делаю больно.       Мои руки толкнули его на кровать, а пальцы сомкнулись на тонкой шее, - Молчи! Лучше молчи, чем ври! Замолчи, прошу, я не хочу слушать это дальше! Замолчи, блять!.       Я не знаю, сколько я его душил, срывая злость и эту многолетнею обиду, его заблуждение про свободу, но очнулся и увидел, что натворил только когда он перестал отбиваться, хотя я даже не душил его сильно, а лишь сжимал горло. Он дышал и это было главное.       Сердце под тонкой кожей быстро и неровно стучало, взывая у меня ещё большее спокойствие за его жизнь. Прислушиваясь к нему пару минут, я решил, что можно оставить его в одиночестве ненадолго и ушёл.       Вернулся я утром следующего дня. Он выглядывал что-то на потолке до моего прихода, а после повернулся и лицом. На его шее были страшные темные синяки, а я как раз пришёл узнать, как он. Присев рядом, на то же место, я снова смотрел на его, уже холодное, лицо. Руки сами потянулись, правда, к отметинам. Кожа Феденьки было ледяной, меня прямо передернуло от этого, и ещё он мило морщился, когда я щипался за них. В один момент он резко дернулся от меня, когда я потянул к нему второю руку.       - Прости.       - За что? За вчерашнее или за то, что я здесь? Я хочу домой, а ты меня здесь держишь, как декоративного пса. Я хочу домой, - он отвернулся и принципиально не хотел даже смотреть на меня. Как маленький, ей богу.       - Феденька, ты чего? Иди ко мне, я больше не сделаю больно, - я сам потянул к нему руки и начал садить к себе на колени, не смотря на протест. То одеяло, что я вчера на него укутал, лежало на самом краю, вот-вот падая, но это не важно. От тесно связанных верёвок на ногах тоже были синие отметины, а малыш, как я придумал его называть после той выходки, пытался вырваться, но ничего не получалось, - Успокойся, всё в порядке. Ты хочешь позавтракать со мной, я приготовил сегодня пирог с яблоками, хочешь попробовать? – я стал снимать и более тугие узлы в рук, но сразу после шею и одну из ног мальчика покрыли ремни. На ноге он был очень тугой, а на шее он висел слегка, но снять его всё ровно не получилось бы.       - Тебе нравится?       - Уйди.       Через ещё пару дней меня стало напрягать то, что он ничего не ел почти что неделю. Я постучался: Феденька сидел за столом и рассматривал от скуки стоящий на столе фикус и перечитывал, опять, единственную книгу в комнате, какая-то романтика.       - Тебе пора поесть, пойдём, - я присел, отцепив его от кандалов. Уже когда я вставал, он ударил меня этой самой книжкой по плечу, хотя хотел по голове. Удар у него слабый, и даже по голове, это максимум было бы просто больно, но это все ровно было непослушание одного из самых важный его правил – преданности. Смотря на него уже в длинной юбке и рубашке, что оказались самой удобной одеждой в его ситуации, - Ты же понимаешь, что плохих мальчиков надо наказывать? – я сжал запястье и смотрел в уже сломленное, а от того живое, лицо и видел страх. Пережив многое за пару недель в заточении моего дома, он уже привык к моим выходкам. Но не наказаниям, они всегда были мягкими и я, скорее, подшучивал, чем ругал или бил малыша, но такое не приемлемо.       - Наказывать меня? Сначала накажи себя, ублюдок, - он вырвал руку, а после и оттолкнул меня от себя прыгнул в другую сторону, но сам загнал себя в угол. В угол с всегда запертой дверью ведущей, как как-то за хорошее поведение сказал ему я, к кладовке. Единственное его оружие, что комично, было знание, та книга, что я давно выбил из его рук, и ещё чистый, но ломающийся на кусочки от безысходности разум. Он был похож на котёнка, которого дети решили ради смеха утопить: такой же непонимающий, зачем это делают, почему он этого заслуживает и кто перед ним? Я уже не мог сказать, за что именно люблю Феденьку. Вроде всё, но если начать говорить по пунктам и стыдно, и странно.       - Обязательно, котик мой. Обязательно, но только после тебя, - я уже медленнее взял его за руку и потянул к тёмной и тёмной кладовке. В попытках отбиться от моих рук он пару раз, всё-таки вырывался, но уже на руках так не делал, боясь упасть. Усадив его на что-то мягкое в его представлении, и на кушетку с подушками в моём, я стал привязывать его руки на места, а на ошейник, что как-то долго был без дела, поводок. Раз уж он похож на котика – пускай его и играет, всё просто. Пока всё что от него нужно – это сидеть тихо пару минут, - Подожди меня немножко, хорошо? Интересно, ты делал такое с ним? – кто это такой мы поняли и так, поэтому говорить о нём и смысла нет.       Вернулся я уже со всем, чего не хватало. Держа металлическую коробочку в одной руке, я включил свет в комнате показав бедному мальчику, что его ждёт. Небольшая комнатка с кирпичными стенами, без окон, но множеством другого света, и довольно большим шкафом слегка приоткрытым и показывающим содержимое. Большие мотки веревок. Пару плетей и ещё по мелочи. Прекрасные глаза устремились на уже знакомый предмет у меня и шкаф, бегая туда и обратно.       - Не думаешь, что ещё не поздно попросить прощение? – ответа я не услышал и не через минуту, не после. Он смотрел снова тем родным пустым взглядом на предмет в моих руках и сам к нему и потянулся, гордый идиот, - Уверен? Может просто поцелуешь своего Николая? – его рука тянулась как можно ближе.       Он явно не мой пёс, мой кот, что не ставит хозяина ни во что. Таких, обычно, воспитывают или выкидывают.       - Просто начни уже, - слишком тихо, если бы я не прислушивался уже по привычке, я и не заметил. Одно из лезвие снова прошлось, довольно легче, чем раньше, но уже изрезанной руке. Пока я резал его часть тела на лице снова было то лицо, которое увидеть я был не готов. Слишком пусто, слишком безжизненного для того Феденьки, что не любит боль и всегда старался её избежать. Мне уже и самому было от этого больно, да и наказание было так себе. Интересно смотреть на лицо, сдерживающее те эмоции, что так и сочились, но не труп, что изредка моргает и делает краткие вздохи. Мне это стало не интересно. Оставив последний, сорок второй за всё время порез на его руке, я сбегал в соседнею комнату за спиртом и бинтом, чтобы это обработать. Всё ещё привязанный, но уже хоть каплю более живой Феденька смотрел на мои действия и расфокусировано моргал. Отвязав одну из рук у меня уже не было желание наказать его.       - Феденька, скажи хоть что-то, - я уселся рядом закидывая его ноги мне на колено, а пальцами оглаживая забинтованное запястье. Он, благо верёвки это позволяли, присел и долго, даже выжидающе, смотрел на меня, а после, так и не сказав и слова, отвернулся в стену, - Прошу, скажи хоть что-то, - он молчал, - или я сделаю так, что ты сам будешь говорить мне! – он махнул головой в положительном жесте.       Я, схватив первую попавшеюся тряпку под руку, связал его глаза, пускай чувствует раз хочет. Мои руки с новой силой вцепились в его тело, скорее всего оставив там гематомы, а зубами я метил его тело. Мои укусы и засовы были на каждом внешнем органе: я искусал оба уха как только мог, шея приобрела темно фиолетовый оттенок, на кончике носа был маленький засос, который перебегал и на щеку, на губах и живого места не осталось. На теле их было меньше, но не тонкие бёдра, не руки, не талия без внимания не остались. Только услышав первых всхлип за сегодня, я остановился и смотрел уже на лицо.. Феденька начал плакать! Впервые я увидел его слёзы. Быстро скинув повязку, я, уже нежно, стал их зацеловывать и пробывать на вкус маленькие камушки, что стеками по его прекрасному лицу. Этого мне показалось недостаточно.       Опустив с него юбку и взяв небольшой тюбик холодной жижицы и плеснул её между его ног, стал растягивать мальчика и приговаривать на ухо, уже в бреду на родном языке:       - Хаха, дурненький. Сам утік від мене до свого ебиря, а зараз! То радий, що й забув про нього? – я начинал вставлять в него весь свой палец, но он также плакал как раньше, но теперь не смотрел на меня, - Це добре, він завжди був тебе гідний. А я люблю тільки тебе, хочу щоб ти був тільки моїм і я твоїм і не більше ... тільки б любити тебе так сильно і як ніхто інший не може, - уже двигая в нём двумя пальцами я старался ращвернуть его свободной рукой к себе,- Лише ми, тільки ми. Але ж ти пам'ятаєш, що маєш бути хорошим хлопчиком? – А сжал его запястье сильнее и кровь опять хлынула наружу, а я уже начинал двигаться в узком теле осторожно, не причиняя боли, - У моїй країні всі жінки повинні бути гарними, прямо як ти, сонце моє єдине, що я ще повинен зробити для тебе? Хочеш ми помремо разом? Тільки разом, інакше просто не як. Ти пам'ятаєш, як довго я люблю тебе? Ох так довго, що й не згадаю, - я уже успокоился, и кончил между временем, и стал вытирать дорожки его слёз с лица, - Пробач за все, що зробило тобі боляче. пробач.       - Никогда. Никогда не прощу, - в мой висок прилетело что-то очень острое.. это могло быть то лезвие.       Это был последний, сорок третий, их общий порез. Последний день из нескольких недель заточения Фёдора. Первый день в, снова, нормальной жизни с Иваном.       Теперь всё в порядке.