Скатятся ли слёзы по твоему фарфоровому лицу, когда Мондштадт придёт кланяться мне?

Кэйа прижимает к губам алые пряди, оставляет на них поцелуи, которые невозможно ощутить; вплетает в них свои, синие. — Мне нравятся цвета, — пожимает он плечами на непонимающий взгляд Дилюка. Дилюк едва заметно улыбается глазами, но лицо его остаётся таким же печально-уставшим, как и всегда. Кэйа не расстроен: привык. Ему стоило больших усилий заставить Дилюка говорить больше самых необходимых слов, над улыбками он работает. Кэйе не важно, сколько времени потребуется. Дилюк осторожно касается их сплетённых в одну слабую косу волос, гладит их тонкими пальцами, и в каждом движении скользит одобрение. Кэйа не знает, как именно это определяет, но понимает безошибочно. Дилюк опускает взгляд на его руки, покрытые тонкими шрамами, и взгляд темнеет. Кэйа осторожно касается его плеча, напоминая: это не повод для беспокойства. Дилюк кивает, и глаза его снова блестят. Он продолжает смотреть на Кэйю, лежащего на скомканной простыни, расслабленного и счастливого, и очень хочет улыбнуться ему в ответ, но не может. Дилюк думает, что, даже если вся Бездна и Фатуи разом исчезнут из Тейвата, даже если его отец вернётся в их бренный мир и раскроет руки для крепких объятий, он не улыбнётся. Потому что разучившись однажды, научиться вновь не может, как ни пытается. — Всё хорошо, — шепчет ему Кэйа, перекатываясь под бок. Такое у них общение: взглядами Рагнвиндра и словами Альбериха. Дилюк отодвигается, но Кэйа лишь мягко улыбается в ответ. И Дилюку становится трудно дышать — наверное, Кэйю расстраивает его вечное безразличие и такие вот порывы отдалиться, пусть даже с общей кровати далеко не убежать. Он очень хочет сказать что-то такое, что заставило бы Кэйю почувствовать себя счастливым, важным, любимым, — но слова застревают в горле, а лицо будто чужое, и заставить его выдавить из себя улыбку не получается. Дилюку остаётся только смотреть виновато, но на лице Кэйи уже появляется родная мягкая улыбка, что означает, что он всё понимает. От этого в груди что-то неумолимо разбивается раз за разом. Но Дилюк моргает, прогоняя тяжёлые мысли, скользит взглядом по бронзовой коже без единого изъяна — не считая бесчисленных шрамов, которых Кэйа не стыдится ни капли. Дилюку хочется его коснуться, а ещё лучше — поцеловать между ключиц, оставить на груди яркие следы, хоть какие-то доказательства своей любви. Взгляд его тяжелеет, темнеет, но не так, как раньше — там сквозят теперь искорки едва затихшего желания. Кэйа смеётся приглушённо, краснеет, хоть и знает, что ничего уже не будет — над Мондштадтом давно ночь, и им пора ложиться спать, а не предаваться страсти. Личная жизнь и защита города всё ещё слабо совместимы. Дилюк ничего не делает, конечно. Он никогда не прикасается больше необходимого, принимает ласку, но никогда не даёт её в ответ, и кто угодно уже давно сбежал бы от такого партнёра. От партнёра, который не может вслух сказать, что любит. Который никогда не желает спокойной ночи или доброго утра. Который никогда не целует первым, не оставляет на коже любимого человека ни единого следа их любви. У которого вместо лица будто фарфоровая маска — красивая, безупречная, но такая неживая, что страшно. Проблема в том, что Кэйа — не «кто угодно». Кэйа не обижается на тишину в ответ на всё, что говорит. Не расстраивается, когда Дилюк безмолвно покидает их кровать, не удосужившись даже невинно поцеловать в щёку. Не осуждает, когда Дилюк вновь и вновь молчит в ответ на его признания. Кэйа просто любит. И, если совсем честно, предпочитает верить глазам Дилюка. Дилюк поднимает взгляд на его лицо — ничуть не уступающее по красоте, но гораздо более живое — и от этого слегка завидно. Дилюк очень хочет так же улыбаться, говорить такие же искренние слова, как Кэйа. Но не может. Он смотрит на его губы — покусанные, и тем будто ещё раз напомнившие, что Кэйа живой. — Хочешь, чтобы я тебя поцеловал? — спрашивает Кэйа. Он не спрашивает, хочет ли Дилюк его поцеловать. Знает: даже если и хочет, никогда не станет делать этого первым. Пока не станет — у Кэйи терпение безграничное, он готов ждать хоть вечность. Дилюк качает головой. Его медленно, но верно накрывает отвращение. Не к Кэйе лично и даже не к тому, чем они занимались на этой кровати последний час. Скорее уж к себе. К тому, что продолжает раз за разом пользоваться Кэйей и его чувствами, хоть и обещает себе прекратить. Ему бы прямо сейчас встать, сказать, что это конец, и уйти прочь, а затем, желательно, покинуть Мондштадт — потому что если он увидит Кэйю вновь, всё будет напрасно. Но Кэйа рядом смотрит всё так же нежно, как и раньше, их волосы всё ещё сплетены в слабую косу, и Дилюку кажется забавным сравнение — их отношения, кажется, такие же ненадёжные, как и эта коса — одно резкое движение, и расплетётся, разрушится. Нет; сейчас всё бросить Дилюк не может. Подождёт более удачного момента и будет надеяться, что такой вообще будет — потому что ему сложно представить ситуацию, в которой новости об их расставании могли бы ранить Кэйю меньше, чем сейчас. Но от себя всё ещё тошно, и Дилюку нужно на что-то отвлечься. Удачно на глаза попадается корона. Кэйа носит её с тех пор, как весь Мондштадт стараниями Дайнслейфа узнал о том, кем Кэйа является на самом деле. Дилюку она не нравится — остроконечная, чёрно-синяя, холодная. К тому же она постоянно находится чуть выше синих волос — словно парит в паре сантиметров от головы Кэйи, напоминая, что это не просто украшение. Кэйа безошибочно угадывает его мысли. — Ты знаешь, что я не могу её снять, — шепчет он, расплетая аккуратно их волосы. Дилюк внимательно смотрит на то, как из его алых волос пропадают синие прядки, и чувствует, как Кэйе тяжело. Он хочет попросить его остановиться, лечь так близко, как возможно, говорить о чём угодно — Дилюку отчаянно нужен его голос, его присутствие и он сам. Но вместо этого он встаёт, одевается и накидывает плащ, скрывая лицо под маской. Будто ему нужна ещё одна. — Спи, — бросает он, скрываясь в темноте города. Кэйа не спит, смотря ему вслед до тех пор, пока над Мондштадтом не поднимается солнце. Когда Кэйа проходит по улицам города, становится шумно. Причин этому несколько: во-первых, капитан кавалерии всегда был человеком, которому вслед доносились восхищённые или завистливые вздохи. Во-вторых, с тех пор, как над его головой появилась корона, означавшая, что перед жителями не простой человек, а наследник целого королевства, пусть и исчезнувшего во времени, каждый считает своим долгом обсудить это. В-третьих, обычно за ним по пятам следует Дайнслейф. Дилюк часто думает, что Кэйе повезло. В отличие от него, все остальные жители Мондштадта отнеслись к его происхождению проще. По крайней мере, никто не пытался поднять против него меч. И от этого знания неизменно становится тяжело дышать. Кэйа, впрочем, не вспоминает той ночи. Он вообще не говорит о прошлом, предпочитая обсуждать будущее или наслаждаться настоящим. * — Мой принц, это абсолютно неприемлемо, — укоряет Дайнслейф, сопровождая Кэйю в таверну после долгого дня. Днём им проще: общение сводится к обсуждению силы Бездны, к поискам врагов и их уничтожению. Но стоит срочным делам закончиться, Дайнслейф считает необходимым выразить своё неодобрение. Они усаживаются за дальний столик, но Кэйа прекрасно знает, что Дилюк их отлично видит. — Он совершенно вас не ценит. Кэйа кивает. Это не первый раз, когда Дайнслейф пытается убедить принца разорвать их с Дилюком болезненную связь — а боль Кэйи он видит невооружённым взглядом. Кэйа понимает, но упрямо сжимает губы и просит прекратить. Он скорее откажется от своей короны, от глаза бога и собственной жизни, чем от возможности быть рядом с Дилюком. Дайнслейф это понимает, и это ранит его. — Никто не ценит меня больше, чем он, — говорит Кэйа после нескольких бокалов. — Это не так, — тут же возражает Дайнслейф, позволяя себе невиданную дерзость — коснуться руки Кэйи, накрыть его пальцы своими, сжать слабо. — Он знает меня так, как никто другой, — лениво спорит Кэйа, чувствуя необходимость доказать, что Дилюку он дорог. Себе или Дайну доказать — хороший вопрос. — Я знаю вас ещё лучше, — упрямится Дайнслейф. Кэйа смотрит в его глаза-звёзды, светящиеся так ярко, что приходится отвести взгляд. Кэйа впервые со дня их знакомства думает, что, вероятно, неправильно понял желание Дайнслейфа быть рядом. До сегодняшнего вечера он был уверен, что желание это было продиктовано исключительно преданностью, обещанием защитить принца. О том, что Дайнслейфа, кажется, куда больше тянуло к самому Альбериху, нежели к его титулу, Кэйа задумывается лишь сейчас. — Дайн, — шепчет Кэйа так, чтобы никто не подслушал, — я люблю его. И не полюблю никого больше. Никогда. Дайнслейф не убирает руку, но Кэйа чувствует его дрожь — секундную, едва заметную. И всё же этого достаточно, чтобы убедиться в своих мыслях. Дайнслейф закрывает глаза, стараясь успокоиться. Наверное, ему стоило молчать, чтобы не услышать отказ — так можно было ещё долго обманывать себя ложной надеждой. Но Кэйа разбивает её своим уверенным голосом, мечтательной улыбкой и взглядом, брошенным на человека, стоявшего за барной стойкой; и Дайнслейфу приходится признать поражение. — Я понимаю, — говорит он спустя несколько минут, когда готов открыть глаза и выдержать взгляд Кэйи, — мы в этом похожи. Кэйа смягчает взгляд, чувствуя себя до ужаса неловко. А ещё ему интересно: когда Дилюк молчит в ответ на его слова, он выглядит таким же разбитым, как Дайн сейчас? Дилюк видит их переплетённые пальцы и чувствует что-то тёмное, тягучее в глубине души. Ему требуется почти час, чтобы понять, что это едва зародившаяся ревность, и Дилюк стремится избавиться от этого чувства. Он знает, что люди ревнуют, когда любят. И от этого страшно: оставить чувство ревности жить — значит признать, что Кэйа ему дорог настолько, чтобы испытывать подобное. Дилюк боится этого так же, как и всех прочих своих чувств. Он хочет поговорить с Кэйей, объяснить ему, что с ним происходит, дать понять, как он ему важен; но Дилюк знает, что едва ли сможет произнести хотя бы его имя. К концу вечера ревность, вспыхнувшая было пожаром, угасает, и Дилюк вздыхает с облегчением. По дороге домой, когда Кэйа берёт его за руку, Дилюк позволяет себе сжимать его пальцы сильнее обычного. Кэйа, впрочем, не замечает этого. Он устало опускается на их кровать, словно забывая, что они редко спят вместе. Дилюк сидит рядом, перебирая в руках его слишком сильно отросшие волосы, и думает. Хочется улыбнуться, глядя на то, как Кэйа во сне забавно хмурится. Хочется сказать ему, что он важен. Хочется поделиться тем, что испытал сегодня в таверне. Но Дилюк не может. Когда глаза начинают слипаться, он впервые за долгое время позволяет себе лечь рядом, не уходя спать в другую комнату. А затем проводит кончиками пальцев по обнажённой спине, так невесомо, что сам не чувствует прикосновения. И отворачивается, мгновенно засыпая. * Кэйа проницателен. На самом деле, привыкнув понимать Дилюка по одним только его взглядам, Кэйа замечает малейшую перемену в его настроении. Но то, что Дилюк начинает с ним разговаривать, заметно и так. Сперва это не сильно бросается в глаза: Дилюк только пытается, пробует, вспоминает звук своего голоса. Отвечает на вопросы «да» или «нет», вместо того, чтобы кивнуть или покачать головой. Бросает короткое «вот», когда Кэйа подходит к барной стойке за заказом. А затем однажды желает хорошего дня, когда Кэйа выбегает за порог их спальни, порядком опаздывая. Кэйа успевает спуститься по лестнице, пройти через гостиную, прежде чем понимает, что только что произошло. Он возвращается обратно, чтобы недоверчиво посмотреть на растерянного Дилюка. — Ты… И, не находя слов, хочет броситься к нему, обнять, расцеловать бледные губы, подарившие столько счастья. Но Дилюк отшатывается назад, и Кэйа замирает, понимая: всё ещё не время. Вместо объятий он дарит ему улыбку, такую счастливую, что Дилюк почти готов тут же вырвать сердце из своей груди и отдать Кэйе — раз уж ничем больше не может показать своих чувств. Но Кэйе ничего не нужно. Он просто любит. Их общение становится едва ли не более странным, чем раньше. Кэйа часто смеётся, потому что Дилюк может сказать что-нибудь забавное или напротив печальное, но при этом его лицо остаётся безэмоциональным. Кэйа веселится: Дилюк одинаково говорит и о смерти, и о проделках пьяниц в таверне. Даже тон его голоса остаётся всегда ровным. Но Кэйа счастлив — раньше он мог довольствоваться только парой слов в неделю, сказанных родным голосом. Дилюк всё ещё остерегается лишних прикосновений, угрюмо молчит, когда Кэйа говорит о любви, не испытывает и капли ревности, когда Дайнслейф оказывается слишком близко к Кэйе. Но он чувствует себя гораздо лучше, зная, что может просто сказать «доброе утро» и получить в ответ такой счастливый взгляд, что дышать сложно. * В какой-то момент их разговоры наполняются тем, что Дилюк долго считает бессмысленным и не удостаивает ответом. Шутками. Ну, Кэйа пытается шутить, но Дилюк всё ещё портит всё своей серьёзностью. — Эй, мастер Дилюк. Я же принц, в конце концов. Как думаешь, что мне нужно сделать, чтобы весь Мондштадт мне кланялся? — Перестать выпивать здесь до звёзд перед глазами. Глупости говорите, капитан. Кэйа смеётся в ответ. Теперь, хотя бы, его реплики не остаются тонуть в тишине. На самом деле Кэйе не нужны ни поклоны, ни признание. Ему достаточно того, что он живёт в Мондштадте, защищает его, и, конечно, что рядом Дилюк. Кэйе не нужно даже его признание — он и так счастлив больше, чем смел мечтать. Дайнслейф с этим не согласен. — Вам хочется услышать… — Нет! Кэйа не позволяет ему договорить. Обычно он относится к Хранителю с почтением, слушает его молча и признаёт его мудрость, но только не в те моменты, когда речь заходит о Дилюке. — Мне достаточно знать, — тише говорит Кэйа, виновато кладя руку на плечо Дайнслейфа — кричать не хотел. Дайнслейф и не думает обижаться, всё понимая. Его душу разрывает ревность и ненависть к Дилюку Рагнвиндру, абсолютно не понимающему, какой чести он оказался удостоен. К человеку, который так изводит его принца. К тому, кто не может произнести три простых слова, которые сам Дайнслейф готов повторять до конца вселенной. Но он понимает: Кэйа уже сделал выбор. Не ему осуждать. — Хорошо, — он кивает, — я не посмею больше говорить об этом. Но, мой принц, — Дайнслейф наклоняется, шепча в самое ухо, — что, если ваше знание ошибочно? Кэйа вздрагивает, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — Не ошибочно, — хмуро говорит он. А затем до самого вечера отвечает невпопад, всё же задумываясь над словами Хранителя. Он не сомневается в том, что Дилюк чувствует к нему что-то, похожее на любовь. Знает это благодаря его взглядам. Верит в это, потому что Дилюк не стал бы иначе прикасаться к нему. Но Дайнслейф, как всегда, прав. Кэйа хочет услышать заветные слова от самого Дилюка, чтобы в сердце не осталось ни капли сомнения. И всё же Кэйа запрещает себе сомневаться. Поздно. Дилюк слышит их разговор и клянётся себе однажды сказать Кэйе то, что он заслуживает знать. Сказать ему, насколько сильно он дорог, насколько важен. Признаться ему, что любит. Сразу после того, как сам сможет признать это. — Принцу кланяются в двух случаях, — говорит однажды Дайнслейф. Кэйа смотрит на него вопросительно, а затем всё-таки припоминает свой вопрос в таверне. — Мне это не нужно, — легко отвечает он, — но интересно. Дайнслейф идёт за ним следом по площади. — Обычно принцам кланяются подданные, — начинает Дайн, — когда король и королева представляют его двору и народу, каждый обязан выразить своё почтение. Также поклоны отвешивают жители других государств, если того требует ситуация — например, дипломатический визит. Кэйа усмехается. — Не мой случай. Жители Мондштадта — не мои подданные. И королевства моего уже сотни лет, как нет на картах. — Да, — кивает Дайнслейф, — но есть ещё одна причина, по которой принцу, пусть и мёртвой страны, может поклониться каждый житель другого государства. — И что же это за причина? — Кэйе интересно. — Это печальный повод для поклонов, — туманно отвечает Дайнслейф, и их разговор прерывается. Кэйа вскоре забывает о нём. — Ну же, Дилюк. Что мне нужно сделать, чтобы весь Мондштадт мне кланялся? Кэйа сидит прямо перед ним, вертит в руках почти пустой бокал. — Очевидно, что-то большее, чем просто ношение короны, — отвечает Дилюк. Этот вопрос становится для Кэйи привычкой — ему очень интересно, сможет ли Дилюк когда-нибудь ответить что-то весёлое. — Как скучно. Дилюк пожимает плечами — он не понимает, что Кэйа хочет от него услышать. Дайнслейф рядом хмурится. Он знает, что Кэйа делает для Мондштадта столько, сколько не делали поколения до него. И всё же молчит. Потому что помнит, что так и не озвучил вторую причину, а расстраивать принца не хочется. * Дилюк чувствует приближение бури. Не обычной непогоды, нет. Он уверен, что вот-вот для Мондштадта наступят тяжёлые времена — причиной его беспокойства является открытый разлом в Бездну недалеко от границ континента. Кэйа пропадает на работе, усердно выполняя однообразные поручения. Сегодня — убить магов Бездны, завтра — убить магов Бездны, послезавтра… Кэйа теряет счёт выполненным поручениям. Дайнслейф сопровождает его каждый раз, подмечая, что маги — не самая худшая из возможных проблем. Столкнувшись с вестниками Бездны, Кэйа понимает его предупреждения. Тогда он возвращается домой поздно, пропахший кровью — Дилюк морщится и заставляет его уйти в душ. А затем, пока из соседней комнаты доносится шум воды, думает. Впервые он не уверен в наступлении рассвета. Мондштадт окружён, и нападение на город, а не его окрестности — вопрос времени. Дилюк задумывается о том, что завтрашний день может просто не наступить. Кэйа приходит в спальню уставший, сразу же ложится на край постели и даже не желает спокойной ночи. Дилюк решается. Тянет к нему руку, смотря на то, как пальцы замирают в сантиметре от его спины. Их кожа настолько разная, бледная и загоревшая, и Дилюк поражается — как мог не замечать раньше, насколько это красиво? Он долго держит руку на весу, не уверенный, что может коснуться. Он сегодня уже ни в чём не уверен. Дилюк убирает руку, прижимая к своей груди. Завтра их ждёт очередной полный сражений день, им нужно выспаться, нечего устраивать тут разговоры по душам. К тому же Дилюк всё ещё не может говорить о чувствах — о чём угодно, только не об этом. Он уже собирается отвернуться, когда в груди вновь становится больно. И Дилюк действует прежде, чем думает: вновь тянет руку к такому близкому и такому недостижимому Кэйе, касается его спины ладонью и зовёт по имени. Впервые с той ночи — так уж вышло. Но сегодня — никаких «капитанов» и «сэров Альберихов». Кэйа поворачивается сразу же — собственное имя, звучащее из уст Дилюка, будто бьёт током. Будто задевает саму душу. — Люк? — несмело зовёт он, не понимая, что происходит. Мир рушится прямо сейчас? Но нет — за окном тихо. — Кэйа, — повторяет Дилюк, вновь знакомясь с его именем. А затем касается его первым — на этот раз несмело проводит пальцами по ожогам на плечах. Их Кэйа тоже не стесняется, но всегда старается запретить Дилюку их трогать — незачем напоминать о прошлом. Вот и сейчас пытается увернуться, но Дилюк упрямо тянется следом, гладит неровные края, очерчивает каждый оставленный собой шрам и чувствует удушающую вину. Ему становится совестно: он мог подарить Кэйе более приятные следы на теле, нежели эти уродливые рубцы. — Ну ты чего, Люк, — шепчет Кэйа, хватая его руку и пытаясь отодвинуть от своего тела. — Кэйа, — только повторяет Дилюк его имя, не в силах объяснить. Ему это кажется важным. А следом двигается ближе, целует обожжённые плечи, каждый сантиметр повреждённой кожи, и Кэйа задыхается. — Зачем? — спрашивает он сломанным голосом. Дилюк не отвечает, продолжая целовать, обнимая, царапая короткими ногтями спину, заставляя Кэйю выгнуться и прижаться всем телом. Поцелуи меняются укусами, лёгкими, чтобы не сделать больно. Дилюк с удивлением наблюдает, как на коже Кэйи появляются алые следы, расцветают один за другим после его касаний, и не может поверить, что может создать такую красоту. Кэйа тяжело дышит. — Почему сейчас? — спрашивает он, сжимая в руках его волосы. Дилюк не знает. Просто чувствует, что так надо. Кэйа ждал этого достаточно долго, чтобы оказаться совершенно не готовым. Дилюк касается его лица, мягко гладит скулы и чувствует слишком много, чтобы выразить это словами. Вместо них он целует — жадно и влажно, так, будто от этого зависит его жизнь. Кэйа отвечает. У него кружится голова от того, насколько это замечательно. Да, они целовались раньше, но Кэйа всегда был инициатором, а Дилюк никогда не отвечал так пылко, как целовался сейчас. Это слишком горячо, и Кэйа старается отстраниться, пока не успел опозориться возбуждением от одного поцелуя. Дилюк даёт ему время ровно на один глубокий глоток воздуха, а затем целует вновь. Так нежно, будто сжимает в руках не Кэйю, а самое дорогое сокровище в мире. Дайнслейфу бы понравилось. Кэйа чувствует, как горячий язык проникает в его рот, как гладит его собственный, как сильные руки ласково скользят по спине, опускаясь ниже, как глаза закрываются от наслаждения. Было ли ему настолько хорошо хоть раз? Дилюк оказывается сверху, бедром чувствуя, насколько Кэйа возбуждён — после душа он без одежды, и его вставший член пачкает белоснежную кожу Дилюка. — Не надо, — пытается спрятаться Кэйа, чувствуя себя неловко. Конечно, Дилюк всегда заставляет кровь приливать к нижней части тела, но чтобы от одного поцелуя… — Кэйа, — снова зовёт Дилюк, еле слышно, и так ласково, что противиться ему невозможно. Кэйа дрожит, пытается сжать ноги, скрыть постыдное возбуждение, зная, что Дилюк обычно предпочитает не смотреть. Но он снова его удивляет — касается рукой особенно чувствительного места возле пупка, щекочет пальцами ниже, сжимает в руке его член, начиная ею двигать, и Кэйа не может сдержать стон. Дилюк слушает так жадно, будто ему тут открывают тайны мироздания. Он поднимается на вытянутой руке, благодаря огромное окно за то, что пропускает через себя лунный свет — в нём Кэйю получается рассмотреть целиком, и Дилюк впервые для себя замечает, насколько же он красив. Вот такой — смущённый, растерянный, подрагивающий от возбуждения, желанный. Дилюк снова его целует, прижимается всем телом, показывая, что хочет не меньше. Кэйа отвечает, обхватывает ногами, трётся о него, стонет в поцелуй. Дилюк не может поверить, что раньше позволял ему вести, сам предпочитая лишь получать. Это кажется до ужаса несправедливым, и он намерен исправить эту досадную ошибку — показать Кэйе, насколько хорошо может быть. Кэйе уже хорошо так, что разум плавится. Он чувствует горячие пальцы Дилюка на своих бёдрах, чувствует, как они движутся ниже, оглаживают ягодицы и осторожно поглаживают вход. Кэйа вздрагивает, неуверенно смотря на него — раньше Дилюк никогда его не растягивал. Кэйа привык всё делать сам. Дилюк смотрит нежно, целует в лоб и толкается внутрь влажным пальцем — архонты знают, что он использует в качестве смазки, Кэйа слишком много наслаждения испытывает, чтобы думать об этом. Ему не больно. Непривычно от того, что его там касается кто-то другой, пусть и такой родной и желанный. Дилюк не уверен, что правильно всё делает, но Кэйа под ним жадно хватает воздух опухшими от поцелуев губами, двигается навстречу уже двум пальцам, стонет тихо сквозь закушенную руку, стараясь не шуметь. Кэйа помнит — Дилюк не любит лишний шум. — Кэйа, — Дилюк добавляет третий палец, свободной рукой убирая ладонь Кэйи от лица, и тот стонет громко, тут же закусывая губу. «Не сдерживайся», — хочет сказать ему Дилюк, но подобные слова всё ещё застревают в горле, и он может лишь смотреть одобрительно, когда Кэйа снова становится громким. Кэйа понимает, а следом насаживается на пальцы, умоляя о чём-то, что Дилюк не может понять среди его стонов. Когда пальцев явно становится мало, Кэйа по привычке толкает Дилюка на кровать, собираясь сесть сверху. — Кэйа, — Дилюк заставляет его лечь обратно, гладит по лицу, просит развести ноги в стороны, намекая — сегодня он сам всё сделает. Кэйа вновь удивлённо смотрит на него. За столько времени он привык быть ведущим, привык к тому, что Дилюк наотрез отказывается менять позу, предпочитая видеть Кэйю на себе, сверху. Привык к тому, что мог сам задавать темп, привык к ноющей боли в бёдрах, когда скакать на нём становилось сложно от усталости, но приходилось продолжать. И всё же он послушно ложится на спину. Дилюк входит медленно, будто в первый раз. Кэйа рычит, тянет его на себя, пытается по привычке стать главным, но Дилюк только прижимает его бёдра к кровати, не позволяя двигаться. — Кэйа, — с укором шепчет он, напоминая, что сегодня он главный. Кэйе не остаётся ничего, кроме как смириться. Дилюк начинает двигаться до безумия медленно, ловит губами жадные стоны и мольбы ускориться, но не потакает им. Продолжает держать медленный темп, только угол меняет, так, что Кэйа вскрикивает каждый раз, когда Дилюк толкается до упора. — Ну пожалуйста, быстрее, — шепчет Кэйа, царапая его спину. Дилюк чувствует себя слишком хорошо, чтобы заботиться о сохранности своей кожи. Кэйа выглядит под ним слишком прекрасно, когда умоляет, и Дилюк позволяет себе ещё недолго сохранять заданный темп, прежде чем всё же резко толкнуться, ускорившись. Кэйа кричит. В такой позе член Дилюка внутри ощущается гораздо глубже, чем обычно, и Кэйа не может дышать ровно, не может быть тихим. Он вообще не может себя контролировать, только кусает Дилюка в ответ на поцелуй, сжимает кожу на его спине и просит не останавливаться. И Дилюк не останавливается. Шепчет родное имя, задыхается от того, насколько жадно Кэйа сжимает его в себе, и не может поверить, что всё, что было у них раньше, тоже называлось близостью. Кэйа кончает первым. Прижимает Дилюка к себе так крепко, как только может, шепчет его имя, целует его шею, скулы, дрожит всем телом. Дилюк смотрит на него сверху и думает, что ничего прекраснее не видел. Ему становится очень стыдно — раньше он часто даже не интересовался, кончил ли Кэйа, предпочитая покидать постель сразу после собственного оргазма. Он собирается выйти, но Кэйа не пускает, обхватывает ногами талию и просит продолжать. Дилюку хватает минуты, чтобы кончить внутрь него — вот уж чего он точно никогда не делал. И это так странно. Они продолжают лежать рядом, Дилюк не спешит уходить, а Кэйа не торопится идти в ванную комнату. — Ты правда этого хотел или ради меня вот это всё сделал? — спрашивает Кэйа, когда дыхание выравнивается. — Хотел, — коротко отвечает Дилюк. На самом деле вариант «ради тебя» кажется ему даже более заманчивым. — И оно того стоило? — ухмыляется Кэйа. Дилюк смотрит на него — такого бесконечно родного, улыбчивого. — Да. Кэйа с улыбкой вздыхает. Ему не на что жаловаться, и даже тот факт, что Дилюк весь процесс сохранял на лице постное выражение, не портит впечатление. Глаза его всегда говорят больше. Дилюк смотрит на Кэйю задумчиво. Сейчас тот самый момент, когда ему стоит открыть рот и произнести несколько простых слов. Он знает, как это важно, как уместно именно сейчас, но… — Кэйа, я те… — слова застревают в горле вновь. Кэйа смотрит на него с такой надеждой во взгляде, что Дилюк готов умереть тут же, лишь бы не разочаровать его. — Да? Дилюк пробует сказать это в мыслях. «Я тебя люблю». Но стоит ему открыть рот, дышать становится сложно. — Я тебе благодарен, — говорит он, наблюдая, как звёзды в глазах Кэйи меркнут. Дилюк ненавидит себя: он должен был сказать другое. — Было бы за что, — улыбается Кэйа. Он смотрит на него абсолютно счастливым взглядом, не требуя ничего сверх того, что получил. Кэйа действительно счастлив — разве может быть иначе после такой ночи? И он не требует признания сейчас, хотя, по его мнению, момент удачный. Он подождёт, даже если понадобится вечность. Но Дилюк видит, как ему больно. * Утром они просыпаются от грохота. Часть дома разрушена попавшим в неё заклятием мага Бездны, времени на слова нет: приходится быстро одеваться, брать в руки оружие, цеплять на костюмы глаза бога и бежать сражаться за родной город. Они держатся рядом, умело используя реакцию таяния. Иногда появляется Дайнслейф, с помощью своих порталов спасая их от атак противников. Он смотрит на них с сожалением, будто зная что-то, что не может предотвратить. Первые дни сражения проходят почти без потерь, не считая раненых, заполнивших собор. У Кэйи на животе появляется новый шрам, Дилюк спиной ловит несколько стрел, но это мелочи. Они сидят по вечерам в таверне, обнимая друг друга — Дилюк больше не отказывается от объятий. Дайнслейф стоит в стороне, хмурясь. Он знает, что завтра явятся вестники Бездны, и против них Мондштадт не устоит. Если только… — Ну так что, Дилюк? Что я должен сделать, чтобы мне все кланялись? — со смешком спрашивает Кэйа, сидя у Дилюка на коленях. Тот задумывается над ответом всерьёз. Он знает, что Кэйа просто хочет разрядить обстановку. Но ему вовсе не хочется шутить, и он отвечает честно: — Возможно, что-то такое, за что все будут тебе благодарны. Дайнслейф роняет на пол бокал, из которого пил сок. Кэйа улыбается. — Да? Разве всего, что я уже сделал, недостаточно? Корона над его головой светится. Дайнслейф проглатывает слова о том, что Кэйа сделал уже больше, чем мог. Дилюк прижимает его к себе крепче. — Как минимум, ты спас жителей города от отравления алкоголем, выпивая каждый день почти половину моих запасов. Кэйа смеётся: не было такого. А потом становится серьёзным. — Мне кажется, что завтрашний день будет очень тяжёлым. Возможно, мы кого-то потеряем. Дайнслейф кивает. — Я тоже это чувствую. И только Дилюк спокойно сжимает ладонь Кэйи в своей. — Потери неизбежны. Но пока мы будем рядом, всё будет хорошо. Кэйа кивает, а Дайнслейф впервые соглашается с Рагнвиндром. Он тоже знает: пока Кэйа и Дилюк рядом, им ничто не грозит. Засыпают они все вместе на соломенном настиле. Кэйа жмётся к Дилюку, Дайнслейф ложится в стороне, всё же позволяя себе положить ладонь на плечо принца, а Дилюк долго пытается устроиться на тесном ложе. В конце концов он прижимает Кэйю к себе, зло смотрит на Дайнслейфа, но не прогоняет, даже зная, что имеет на это право. Кэйа спит, когда Дилюк оставляет на его лице мягкий поцелуй. Утром над Мондштадтом не встаёт солнце. Оно скрыто за чернотой Бездны, из которой на землю анемо архонта падают злобные твари. Кэйа обнимает Дилюка, захватывает в объятия Дайнслейфа и говорит: — Мы справимся, чего бы нам это ни стоило. Ему кивают в ответ. Несколько часов они сражаются практически без отдыха. Вестники Бездны оказываются весьма неудобными противниками, которых не одолеть без нужного элемента, и только к середине дня защитники Мондштадта приспосабливаются к сражениям с ними. Но к полуночи вестников становится больше, они прячутся за магами Бездны, чьи щиты приходится разбивать с большим усилием, и пользуются тем, что мондштадтцев не так много — всем нужен отдых, и ночью сражаться почти некому, а уставшие от дневного сражения люди уже не способны оказывать достойное сопротивление. Кэйа смотрит на поражение с колокольни. Рядом с ним сидит Дилюк, тяжело дышит от усталости, а его глаз бога мигает. Дайнслейф спокоен, но Кэйа знает: он тоже устал. — Если не продержимся до рассвета, Мондштадт падёт, — сообщает он. Никто с ним не спорит. Они видят, как рыцарей становится всё меньше на поле боя, и спускаются вниз. Им помогают другие владельцы глаз бога, и до утра наступление Бездны получается сдерживать, даже прогнав всех врагов за ворота. Но едва солнце поднимается над Мондштадтом, город оказывается в ловушке — сотни, если не тысячи порталов открыты в воздухе, и из каждого выглядывают вестники Бездны. — Это конец, — шепчет Джинн, не в силах больше никого лечить — саму себя бы спасти. Рядом с ней стоит Барбара, держит её за руки и молится. Дайнслейф усмехается. Архонт не придёт никого спасать. — Я могу увести отсюда всех выживших, — говорит Дайнслейф. Кэйа смотрит на него недоверчиво — тот тоже не может стоять ровно, опираясь на меч. — Сил хватит — выживших не так много, — поясняет он. Джинн всхлипывает. Кэйа смотрит на Дилюка, будто не решаясь сделать выбор. Дилюк тоже уставший, раненый и ослабший, но глаза его горят. — И куда ты их уведёшь? — спрашивает он. — На тот свет? — Куда угодно. Мои порталы… — Не годятся, чтобы увести обычных людей. Напомни, какую силу ты используешь? Обладатели глаза бога, пройдя через твой портал, чувствуют головокружение — на себе проверил. Обычные люди этого вообще не переживут. Дайнслейф опускает взгляд, признавая его правоту. — Тогда что нам делать? — шепчет Барбара, обнимая сестру. — Сражаться до последнего вздоха, — отвечают Кэйа и Дилюк одновременно. Дайнслейф смотрит на них печально. * Не проходит и двух часов, как вестники Бездны пробираются в город, отгоняя выживших к собору. Все, кто может атаковать стрелами и магией, защищают его со стороны озера. Те же, кто сражается мечами и копьями, пытаются отбиться с площади. Кэйа видит, как его товарищи один за другим падают на землю. Видит, как гаснут глаза бога. Слышит предсмертные хрипы друзей. Корона над его головой дребезжит, напоминая о себе, и Кэйа решается. — Дай мне пять минут, — кричит он Дилюку, прежде чем побежать к собору. Дайнслейф оборачивается, отражая удар, собирается закричать, но времени нет даже на вдох — очередной удар едва не разрубает его пополам. Дилюк видит Кэйю, бегущего к лестнице на крышу собора, и нехорошее предчувствие охватывает его душу. — Кэйа! Тот останавливается. Наверняка им кажется, но мир вокруг будто замирает. Нет больше ни пылающего города, ни криков отчаяния, ни тварей из Бездны. Кэйа смотрит на Дилюка так, будто нет вообще никого и ничего в мире, кроме него. — Кэйа, я… Он не успевает сказать. Мир вокруг вновь приходит в движение, Дилюку приходится уворачиваться от атак, а Кэйа бежит к собору, чтобы за считанные секунды добраться до колокольни. Он смотрит вниз. Погибших оказывается не так много, как казалось, но раненые лежат не только в соборе — большая часть из них так и осталась в нижней части города. Кэйа вздыхает: возможно, будь выживших десяток человек, он бы не стал. Но выжили сотни людей, и Кэйа, зная, что может попробовать их спасти, не может трусливо сбежать. Он боится. Когда-то он сказал Дилюку, что корону снять нельзя — не соврал. Только не добавил, что её можно уничтожить. Кэйа смотрит вниз, где Дилюк и Дайнслейф стоят спина к спине. «Если не ради Мондштадта, то хотя бы ради них», — решает он, прежде чем разломить корону надвое. Кэйа чувствует, как по телу проносится импульс, как дышать становится сложно, а следом глаз бога начинает метаться из стороны в сторону. Кэйа знает, что это такое. Ему рассказывали. Разбивая корону — символ власти — наследник престола может исполнить любое своё желание. Кэйа хочет защитить Мондштадт. Всё тело пронзает боль, и Кэйа не видит, как от города, минуту назад готового пасть, в небо поднимаются ледяные шипы. Как пронзают магов Бездны, разбивая их щиты без малейшего усилия. Как убивают вестников Бездны, пока те не успевают даже осознать происходящее. Кэйа не видит, как на всей территории Мондштадта появляются ледяные монументы, готовые защищать город ветров от кого угодно. Кэйа не видит, потому что вместе с короной разбивается и его глаз бога, и он падает на пол колокольни, не дыша. * Город украшен лилиями. На площади перед собором Барбатоса толпятся жители, едва живые — многие стоят на костылях, прижимают к телу загипсованные руки, держатся за переломанные рёбра. Но даже не в состоянии ровно стоять, они здесь — перед разрушенной статуей божества, на месте которой на обломках стоит гроб. Джинн, прерываясь на плач, произносит речь. Когда её слова затихают, поведав о жертве капитана кавалерии, все жители разом опускаются на колени, даже если знают, что не смогут подняться без помощи. Дайнслейф стоит рядом с гробом и нервно хихикает: он так и не сказал своему принцу, что второй причиной поклонения могут быть похороны. Дилюк стоит рядом тоже. Его руки трясутся, когда он касается холодного лица Кэйи с застывшей на нём навеки улыбкой. — Прости меня, — шепчет он. Дайнслейф подходит неслышно, касается сложенных на груди рук, сжимающих потухший глаз бога и разбитую корону. — Мой принц, — шепчет он, опускаясь на одно колено. По его лицу текут слёзы. Дилюк смотрит на него сверху вниз несколько минут, пока площадь заполняется плачем горожан. Затем он тоже склоняет голову, но так и не может заставить себя проронить хоть слезинку. Ему больно, грудь разрывает чувство вины и горечи, но он не плачет. * Спустя почти два десятилетия, в очередной раз придя на могилу за собором, Дилюк чувствует, как по лицу катятся горячие слёзы. Он подносит руки к лицу, не веря, что такое возможно — последний раз его слёзы мир видел в ночь смерти отца. Однако сейчас его руки влажные, и Дилюк смотрит на могилу перед собой так, будто до этого дня не осознавал произошедшего. — Кэйа… — шепчет он, падая на землю, стуча сжатыми в кулаки руками по земле. Маска безразличия на его лице трескается. Он кричит так громко, что из собора выбегает повзрослевшая Барбара. Она подходит ближе, с удивлением замечая, что на лице Дилюка впервые можно различить отчаяние. Барбара замирает в стороне. За столько лет она привыкла к тому, что мастер Дилюк никогда не проявляет никаких эмоций, и сейчас ей страшно. Она собирается позвать сестру, но Дилюк вновь говорит: — Кэйа… я так тебя люблю, родной, — плачет Дилюк, царапая ногтями памятник. Барбара отшатывается: даже то нападение на Мондштадт не пугало её так сильно. Дилюк в безумии продолжает шептать слова любви, обнимая могильную плиту, пока Барбара недвижимо стоит в стороне. — Он уже не узнает, — произносит она, и Дилюк резко оборачивается. На его лице нет помешательства, которое Барбара видела у тех, кто выжил после нападения Бездны. Это радует; но взгляд Дилюка настолько страшен, что ей всё равно хочется убежать. — Уже? Барбара кивает. — Он мёртв, господин Дилюк, — сообщает она. — Но ведь я не успел ему сказать, — говорит Дилюк, вновь поворачиваясь к могиле. И опять кричит. Барбара стоит рядом с ним до тех пор, пока его голос не садится. Она просит его пойти с ней, даёт травяные отвары, но знает, что вылечить боль его души не сможет. Сестре она ничего не говорит, но в этом и нет необходимости. В конце концов, весь Мондштадт знает, что Дилюка Рагнвиндра можно найти либо на винокурне, либо возле могилы Кэйи Альбериха, где он в отчаянии молит его душу о прощении и раз за разом повторяет «я люблю тебя».