Лужа

Дверь была открыта. Только он ступил на порог старой квартиры, повеяло неоспоримо ясной безнадёжностью. Представлялась возможность даже физически ощутить, насколько высока её концентрация в воздухе. Этот шанс Никита решил не упускать. Дальняя дверь была распахнута. Раз в полминуты она издавала истошный скрип, как, собственно, и половицы, сопровождающие этим звуком каждый шаг гостя. Сквозит. В дальней комнате — картина маслом — спиной к двери за столом сидит лохматый человек, настежь распахнуто окно, откуда дует средний по силе ветер, метающий по комнате клочки бумаги и прочий лёгкий мусор, когда-то покоившийся на столе. Каждый раз, выполняя свою работу, Никита привык видеть максимально непосредственную обстановку, где появление молодого человека всегда оказывалось неожиданностью - не в этот раз. Его ждали. — Никита? — Практически прохрипел человек за столом. — Кому успел дорогу перейти? — Голос прозвучал совершенно неестественно и наигранно холодно. Оба подметили это, но решили не комментировать. — Видимо, тебе? — Разлохмаченный молодой человек развернулся на стуле, оказавшись лицом к лицу с гостем, которому открылся вид на опухшее лицо и покрасневшие глаза, источающие ту самую безнадёжность, в которую сейчас поневоле погружены оба. — Когда мне в руки попало твоё досье, я сразу понял, что всё кончено. Юра. — Никита настойчиво смотрит в глаза напротив, — Зачем ты это сделал? — Потому что иначе я не могу. Я хочу, чтобы это был именно ты. Юра потянулся к поясу Никиты, аккуратно отодвинул за спину чёрную куртку, которая, благо, была уже расстёгнута. Его рука легла на до боли знакомую кожаную кобуру, а указательный палец поглаживал поверхность Токарева. — Ты больной. Совершенно поехавший. — Никита с опаской убирает чужую руку со своего пистолета. — Почему ты ушёл? — Юра смотрит на него снизу вверх. — Лучше порознь, чем так. — Тогда лучше вообще никак. — Это я уже понял. — Никита повернул голову в сторону окна, думая о том, что он уже не в силах испытывать к этому человеку что-либо кроме жалости и периодической ненависти. На таких эмоциях далеко не уедешь. Он правильно сделал, что ушёл тогда. Однако теперь снова оказался в ловушке, откуда уже не найдётся выхода. — Не молчи. — Это нужно было сделать. — Но почему? — Да потому что вместе мы — бомба замедленного действия, — Никита начинал раздражаться. — я и так был на грани. Кто знает, чем бы всё обернулось, если бы мы не прекратили. — Юра усмехается куда-то в сторону, а Никита начинает откровенно злиться. — Давай, ты здесь за этим. — Юра снова потянул руку в сторону кобуры, но был грубо прерван. — Ты же ненавидишь меня, давай, Никит. — Я ненавижу совершенно всё. — Никита теперь уже сам достал ТТ, а Юра улыбнулся направленному на него дулу пистолета и подошёл ближе так, чтобы между его лбом и этой железкой не оставалось никакого пространства. Это действие ещё больше разозлило Никиту. — Почему ты это делаешь, кретин? Почему нельзя было оставить меня в покое? — Его рука напряглась, а указательный лёг на спусковой крючок. — Ты всегда только играл со мной. Может, я бы мог относиться к этому как ты, в теории, но нет. Не могу. — Они смотрят друг другу в глаза: один с невероятным удовлетворением, ведь он смог добиться такого желанного внимания, а другой с безнадёжной ненавистью. — Никита критически приблизился к бывшему предмету обожания. На месте пистолета теперь оказался лоб киллера, а Токарев был направлен на них снизу. — Знаешь, я бы и без тебя не смог. — Но и со мной тоже? — Саркастический тон Юры только добавлял масло в огонь. — Да, ублюдок, да! — Никита неожиданно резко обнял его и стремительно отстранился. В его взгляде промелькнуло что-то напоминающее гарь от костра. — Встретимся на том берегу. I'm not quite myself these days Guess we all come undone time to time in different ways, well I have myself to blame Guess I don't understand, I need help in many ways В тот вечер с улицы можно было услышать ровно два выстрела. Никита специально не брал с собой глушитель. Действительно, а смысл? Тогда он, не переставая обнимать Юру, вышиб ему мозги, а затем — сразу и себе. Они так и остались лежать в обнимку в луже их смешавшейся воедино крови.