Горелые письма

Москва. На дворе 1937 год. С момента Октябрьской революции прошло два десятка лет, за время которых Красная Армия стала практически абсолютной. Ее глаза и уши были повсюду. Каждый, кто выказывал хоть малейшее несогласие с новым строем, незамедлительно топился в болоте дезинформации и стирался из памяти общества. Одно слово, одна единственная строчка могли для каждого стать фатальной. Зима. По серым московским улицам массами бредут люди, в серых одеждах, похожие один на другого. Лиц не видно. Все как можно сильнее заворачиваются в свои шали, делаясь похожими на однообразных матрешек и бредя в тишине. Лишь медленно падающий с неба снег хрустит под ногами, да колесами редких проезжающих автомобилей. В сухом воздухе густым облаком висит напряжение. Страх. Никто не осмелится произнести это вслух, но на уме у каждого одно и то же: «Я никогда этого не скажу…» Свобода… Слова больше не срываются с уст людей, столь жаждущих сказать что-то. И даже наедине с собой они могут лишь молчать, сжимая кулаки крепче. Гром Октябрьской революции давно смолк, но пожары, оставленные им, продолжают тлеть до сих пор. Жизнь обезумевшим поездом несется вперед, и все, кто пытаются ее затормозить, неизбежно оказываются им раздавлены. Революционеры, меньшевики, недовольные. Свобода слова отныне под запретом. Сердца людей разбиваются вдребезги, и звон их осколков растворяется в гомоне лозунгов Красной Армии. Перелом эпохи. Чувства рвутся, но молчат. Но что, что с этим делать? Заключенные в тюрьмах, их родные. Пропавшие без вести. Те, кто бесследно исчез в ночной мгле, и те, кто молча стонут в тишине от боли, что разрывает их. Кто? Кто скажет об этом? Кто нарушит тишину? Ее не знает никто. Никто не слышит, как в ее летящей поступи звучит торжественный марш. Никто не видит пылающих флагов за ее спиной. Ее голос не звучит, но выжигает образ свободы в чужих сердцах. Все, что сопровождает ее крики – шелест бумаги, пока она с королевской осанкой сидит за столом, наблюдая в окно, как полуденный снег покрывает макушки в шалях белым покрывалом. А ведь она так близко… Стоит лишь оторвать взгляд от собственных сапог, поднять его ко второму этажу, и она предстанет перед взором: сидящая за пыльным стеклом маленького окошка, украшенного гирляндой из белых бумажных птиц, бледная, болезненно хрупкая, светловолосая девушка в ярко-голубом платье. С безукоризненно прямой спиной, она быстро и искусно водит рукой, и вся ее эфемерная легкость словно омрачается чем-то чернильно-черным, будто за спиной ее, из утонченных лопаток растут тлеющие оскверненные крылья. Позади девушки, по другую сторону двери в ее темную сырую коморку, тяжелый воздух, которой камнем ложится в легких, раздались скрипящие звуки чьих-то спешащих шагов, как если бы человек путался в своих же ногах. Девушка вздрогнула и одним движением смела в охапку все, что лежало перед ней на столе, включая свежеисписанный желтый лист. Дверь со скрипом отворилась ровно в тот миг, когда в спешке открытый ящик стола захлопнулся, пряча следы. В комнатку вошла женщина лет пятидесяти, тяжело дыша, и рукой поправляя длинный подол поношенного серого платья. Ее осанка была столь же безупречна, однако замазанные косметикой морщинки и проблески седины в аккуратно уложенных волосах выдавали ее преклонный возраст. На среднем пальце одной из аристократически аккуратных рук тускло поблескивало потемневшее от времени серебряное кольцо. - Анна, - чинно произнесла женщина, с настороженным подозрением глядя на дочь. В ее медлительном ровном тоне читалось скрытое раздражение. – К тебе гость пришел. В ответ последовали точно такая же учтивая полуулыбка и вежливый кивок головой, под маской которого скрывался ледяной ужас и бешеный ритм сердца, словно маленькая пичужка в клетке, от испуга мечущаяся в груди. Но… Глядя на мать, в душе Анны, несмотря на все что было ранее, разлилось и теплое, трепетное чувство какой-то своей благодарности... Подобно призраку, во время грациозного подъема со стула, рука скользнула с ящика за подол платьица. - Спасибо, маменька. - Летящим шагом Анна вышла в коридор под пристальным взглядом матери и уже бегом сорвалась по лестнице вниз, по пути обходя собранную утварь и чемоданы. На улице, припорошенный снегом, у самого входа в ветхий штукатуреный дом, стоял молодой человек, облаченный в зимнюю униформу Красной Армии. Он стоял тихо и неподвижно, будто бы нес караул на своем любимом посту, глазами наблюдая за снующими мимо людьми. На его строгом румяном лице, по краям обрамленном топорщащимися черными кудрями, вылезшими из-под фуражки, невозможно было прочитать ни единой эмоции. Все настороженно обходили его стороной. - Извини, Лешенька. Долго ждешь? - следом за торопливым эхом шажков зазвенел радостный восторженный голос. Лицо солдата тут же преобразилось в мягкой улыбке. Обернувшись, он бережно обнял Анну в длинном красном пуховике. - Нет, что ты. Ох, какая ты у меня сегодня красивая! - воскликнул Алексей, окидывая взглядом девушку под пристальным взором ее матери, словно тень наблюдающей за ними из зева темного коридора. Непонятная с ходу эмоция в ее глазах смешивалась с очевидной неприязнью, причина которой была ему неизвестна. Где-то за спиной, смешиваясь с уличным гулом, слышались выкрики газетчиков о сквернословных очерках, за авторством которых стоял Журавлик. – Это в честь переезда? Или… Девушка мотнула головой в объемной вязаной шапке, уже порядком присыпанной сверху снегом. Серые глаза с теплотой опустились на раскрасневшуюся на ветру мозолистую руку юноши, на которой красовалось неприметное колечко, напоминающее ее. Непроизвольно она с трепетной любовью огладила ее под варежкой. «Прости… Я не стану тебя в это втягивать». - Наша смена успешно завершила работу, и начальство по этому поводу устроило корпоратив. Все обязательно должны быть. В ходе разговора было сделано несколько предложений сопроводить Анну до места работы, каждое из которых было мягко отклонено в пользу помощи с переездом завтра в это же время. Забыв о маленьком утреннем происшествии, сердце девушки радостно трепетало, полное простого счастья и вместе с тем сумбурной тревоги о будущем. Руки, спрятанные в карманах, мелко тряслись. Из ближайшей церкви на всю округу торжественно зазвенел колокол, в своем звучании заглушая мирскую обыденную суету. «Сделанного не воротишь. Если не я, то кто же…» - мелькнуло в мыслях, толку от которых было не много. С каждым шагом пятки словно бы начинали пылать все сильнее, оставляя одинокую дорожку следов на снегу. Идти становилось все тяжелее. Хотелось остановиться. Повернуть назад, сжечь все мосты. Перестать задыхаться от злости при виде людских улыбок, притянутых за уши… Но нельзя. Птицы созданы для бескрайнего неба, и даже их стальным рукотворным сородичам не отнять его. Пусть погибнет одна, две, три… Пусть посадят их в клетки… Их песнь не смолкнет вовеки, и каждую оттепель на горизонте будут слышаться песни. Снова, снова и снова… Тяжело… В груди все так давит, что становится тошно. Тлеющие угли, словно плети, распалившись, хлещут по темнеющим крыльям. Они темнеют от копоти и не отмоются уже никогда. Золотистые волосы сверкнули в лучах безразличного солнца, пропадая в черной голодной бездне тоннеля в тени Кремля. Не имеет смысла более их беречь… - Вы вовремя, госпожа Журавлик. – приглушенно донеслось из тоннеля. Анна прохладно кивнула. Скорее всего, сегодня она спалит их до тла. *** - Как думаешь, зачем мы понадобились командиру? - Протянул басистый голос блондина, эхом отразившийся в стенах широкого коридора. Двое солдат, Игорь и Алексей, быстрым широким шагом шли рядом, практически не обращая внимания на довольно роскошную обстановку вокруг. В воздухе висела привычная скованность и напряжение. – Думаешь из-за Журавика?... Алексей, шедший все это время довольно равнодушный ко всякой болтовне, остановился как вкопанный и с пугающей мрачностью обернулся на Игоря. Обветренные руки сами собой сжались в кулаки, словно пытаясь удержать поводья собственной ярости. Бормотание, напоминающее рык медведя, поднялось в нем из самых глубин: - Если это так, то я надеюсь, что нам поручат его расстрелять. Никто не смеет неуважительно относиться к порядкам нашей страны! Постучав в деревянную дверь кабинета начальника и услышав «войдите», юноши предстали перед командиром: грузным лысым мужчиной лет сорока, производящим впечатление скорее бывалого атамана, чем военного. Он сидел в кожаном кресле подле стола, читая утреннюю газету и медленно потягивая дымящую антикварную трубку с махоркой. По обе стороны от стола, на полу стояли алые Советские флаги. Нечаянно попав в неприметное облако дыма, Алексей поморщился глядя на впервые увиденного им начальника и без особой харизмы отдал ему честь. - Здравия желаю, товарищ командир. – привычно выпалил он, глубоко сомневаясь в своем пожелании. Начальник все же соизволил отложить газету на стол и окинул прибывших пытливым взглядом. Алексей, как и Игорь, стояли, вытянувшись по струнке. Командир усмехнулся. - И вам не хворать, товарищи. Вольно. Дальнейшие тридцать минут были весьма пространными и прошли почти в формате барного разговора, однако за это время Алексей успел усвоить две вещи. Первая - как бы ни вел себя командир, он не зря занимает свою должность и аналитическими навыками обладает весьма впечатляющими. Вторая – их пташка почти что в клетке. Патрулю удалось поймать женщину, раскладывающую по почтовым ящикам партию запрещенных журналов, в каждом из которых можно было найти новое мятежное произведение Журавлика, затмевающее все остальные его выходки. Задержанная, предположительно, может являться членом кружка писателей, в котором состоит и Журавлик. - Что ж, господа… Думаю это все, что вам нужно знать. Сегодня ночью мы накроем их и положим конец очагу восстания, прозванному «Записки Журавлика». Сложенный из газеты бумажный журавлик, которого командир все это время крутил в руках, был безжалостно подожжен над свечой, вспыхивая как порох и медленно тлея, чернея, разваливаясь и исчезая совсем. *** - И ты думаешь, что это он тот самый «проклятущий птах»?... - протянула девушка, накручивающая на палец прядь своих кудрявых волос. Корпоратив смены, успешно завершившей работу в своем цехе раньше срока, из мирных посиделок за чаем превратился в политические дебаты, приправленные теориями заговора и всеобщими слухами. Без алкоголя не обошлось. В небольшой комнатке, вдоль стенок которой стояли железные шкафчики для вещей, а посреди длинных лавочек сейчас ютился чужеродный столик с различной едой, сидело семь человек, уже давно потерявших счет времени. Желтая лампочка над их головами гипнотизирующе покачивалась. Все разговоры шли бурно, однако не обходилось и без внезапных запинок, вызванных боязнью высказать свое мнение насчет сложившейся обстановки. Однако, недомолвки скоро забывались и разговор ни о чем шел дальше. - Это только предположение. - скептически взглянув на оппонентку ответил парень, сидящий весь как на праздник одетый в рубашку с изящным галстуком. - И вообще, почему «проклятущий птах»? Журавль же означает все хорошее в человеке: любовь, бескорыстие, самоотверженность там…. Разве нет?.. - Да, но смысл в этом, если человек с таким псевдонимом творит такое?! - воскликнула кудрявая, словно в действительности отстаивала свою позицию. Однако… Повисло молчание. Глухонемая, сидящая за столом и до этого момента получавшая перевод разговора на язык жестов своей подругой, которая едва успевала, теперь непонимающе осматривала резко затихший народ, затем дернув Анну за рукав летяего голубого платьица. Анна проморгалась, выходя из некого ступора, расплываясь в легкой улыбке и показывая «все хорошо». Глухонемая, говоряще взглянувшая на нее, вскинув бровь, явно ей не поверила. Праздный разговор народа на том и закончился. Хотя, если присмотреться, то действительно праздным он никогда и не был. Все, что лежит на столе, может достать каждый человек, даже соли тут нет. Одежда всех присутствующих тоже была как у всех. В действительно серьезные споры никто ни с кем не вступал, как никто не поднимал и темы, являющиеся воистину животрепещущими. Все как у всех и никак иначе. Напряжение и страх, царившие вокруг, никуда не делись, а лишь затерялись в кратковременной иллюзорной картине свободы, нарисованной алкоголем. Великое множество слов и мыслей, что раньше всегда звучали, теперь были проглочены и заперты глубоко в подсознании из-за риска быть увезенным воронком среди ночи. И это нагнетало. Душило, отравляло и разъедало души людей изнутри. Но ничего… То, что не скажут они, озвучит она. Озвучит так громко, что гордые орлы, гнездящиеся в Кремле, оглохнут от криков одного единственного журавля. Именно это чувство полыхает сейчас внутри, грея и поддевая идти до конца. Пусть крылья обратятся в пепел, пусть небо станет лишь мечтой, но взамен одного весь великий народ воспарит в небеса. Да, всего одна жертва не выиграет эту войну молчаливую войну, но она покажет людям, что перемены всегда свершаются! На следующий день по всей Москве раздался робкий изумленный шепот: Журавлик был схвачен. Прошлой ночью отряд солдат во главе с Игорем К. устроил облаву на логово революционеров, известных как литературный кружок, в составе которого был и Журавлик. Сам Журавлик был схвачен немногим позже и доставлен в место заключения. Однако, по неизвестным причинам Алексея А. отстранили от этого дела практически сразу после облавы. Распирающая грудь, ущемленная гордость практически не давали дышать, однако Алексей отчаянно старался успокоиться перед свиданием со своей невестой. Отвлечься за помощью с переездом казалось неплохой идеей. На улице только начинало светать, но люди, все такие же серые, уже высыпали на улицу, приминая ночной снежок своими ногами. Однако, что-то в этой их серости изменилось. Люди обрели лица. Кто-то улыбался, кто-то плакал, но на каждом углу было слышно «Журавлик…» Это резало слух. В понимание Алексея никак не укладывалось то, как можно так сопереживать преступнику. От этого настроение его становилось еще более мрачным. Знакомый дом показался издалека, и шаги сами собой превратились в бег. Глаза поднялись на то самое окно, где обычно сидела Анна. Нежная, хрупкая и до безумия дорогая. Сколько же раз он наблюдал за ней, стоя вот так под окном?.. Еще до того как впервые заговорил с ней, до того как впервые переступил порог ее дома. Задолго, задолго до этого он не мог прожить без нее ни дня. И скоро этот ангел станет его женой. Но сейчас она почему-то там не сидела… Воодушевленный и безмерно счастливый, Алексей ступил на порог до щемящего чувства в груди знакомой обители, как обычно постучал костяшками в дверь. Никого.. Может, не слышат? Он медленно вошел внутрь. Пять минут… Десять…. Тишина все больше и больше подгоняет сердечный ритм, щемя, давя и почти разрывая на части. Где же она?... Может, спит?.. На втором этаже никого. Матери, что так злобно и тщательно держала его от дочери на почтительном расстоянии, тоже нигде не видно. Но вещи здесь… Со спины под шинель пробрался мелкий сквозняк, заставивший едва прикрытую дверь приоткрыться. Дверь в комнату его ангела. Где-то за окном с треском включился громкоговоритель, вещающий приговор пойманному преступнику - Журавлик и его соучастники не тот случай, где дело требует секретности. Маленькая, затхлая коморка, в которую никогда не ступала его нога, заставила Алексея похолодеть. Аура смерти царила везде и всюду, покрывая все, что способен был узреть глаз. На кровати и стуле черные покрывала, все в комнате разбросано, пол целиком покрывает исписанная бумага. Рукописи… По радио продолжают зачитывать список преступников. Листок, что явно специально оставлен был на столе, оказывается поднят дрожащими руками, пока Алексей, задыхаясь, бегал глазами по короткому тексту. Он гласил: «Алексей. Мой милый, любимый Лешенька. Прости, я соврала насчет сегодня, прости… Я не приду. И не приду больше вообще никогда. Думаю, ты уже знаешь, кто я, но прошу, не выкидывай письмо сразу, позволь мне сказать. Занимаясь этим, я никогда не желала революции. Все, чего я хотела, это свободы слова. Высказать от лица народа все то, что никогда не прозвучит в официальных докладах. Что именно я хотела сказать, думаю, ты и сам выдел. Еще я хотела бы извиниться за кое-что… Та фамилия, что я назвала тебе, не моя. На самом деле я принадлежу к старой дворянской семье, что даже после революции осталась в стране. Думаю, теперь ты понимаешь, в чем была причина нелюбви моей матери к тебе. Еще раз прости… Я действительно хотела стать твоей женой. Твоя Анна. Журавлик» В конце списка преступников, озвучивание приговора которых подходило к концу, сухо и безжизненно произнесли «Анна Романова, известная как Журавлик» Лист бумаги, измявшийся в сжимающих его руках, окропила первая соленая капля. И все так же, как и до этого, так рвущиеся на волю слова так и не разрезали тишину мертвой комнаты. И они не прозвучат никогда. В разных точках города раздалось два выстрела. Их более… некому сказать.