Зверёныш.

Дождь. Сумерки. Из грязных, дешёвых кабаков слышится пьяный смех. По пустой мокрой мостовой идёт девочка. На маленьком лице с чёрными синяками под глазами засохшие капли грязи размокают и стекают по щекам и подбородку коричневыми струйками. Грязные, криво обкорнанные и слипшиеся волосы намокли и некрасиво облепляют не по-детски худое лицо. Картина скорее вызывает отвращение, чем сострадание. Она похожа на сильно уменьшенную копию проституток из тех кабаков, которые вечно глупо хохочут и орут из комнат на всю улицу. Она не выглядит, как ребёнок своего возраста. В заострённых чертах лица застыло выражение агрессии, а в слишком больших чёрных глазах, которые её скорее уродуют, чем украшают, читается непомерная и неиссякаемая ненависть к людям. К тем людям, которые выбросили её на улицу, как только она научилась ходить. К тем людям, которые не приняли её к себе в дом, пожалев денег. К тем людям, которые швыряют ей лишний кусок хлеба не из жалости, а чтоб она отвязалась и отошла подальше. К тем, кто вечно унижает, оскорбляет и срывает свою ярость на ней, так удачно подвернувшейся под руку. В этом маленьком отщепенце не осталось и части той детской наивности, невинной радости и простого стремления к любви. Она не знает, что такое любовь. Окружённая жестокостью, она уже даже не чувствует обиды, как в три года, когда в ответ на её просьбу подать немного воды, жирный пьяница пнул её в лужу и долго смеялся над слезами боли и стыда. Она давно разучилась плакать, радоваться и, вообще, чувствовать. Вся цель её жизни состоит в том, чтобы не умереть с голоду и в четырнадцать лет стать одной из товарных дешёвых шлюх. У неё нет надежды на иное, потому что она не знает другой жизни, она даже не подозревает, о том, что есть люди, которые не будут переходить на другую сторону улицы, завидев её. Она живёт, как животное, с целью выжить и добыть еду. В глазах больше нет мольбы о помощи. Есть только безнадёжное и обречённое безразличие.