Убийство образов

Психиатрическая клиника Чарльза Трентона, штат Нью-Джерси, США май 1989

      — Пульса нет. Забирайте.       Палата на пятерых — двое с тяжелой шизофренией, пара с униполярной депрессией, а тело на боковой кровати болело анорексией. Медсестра убрала пальцы с шеи и быстро вытерла их о халат, не скрывая отвращения. Хьюберт подошел ближе, когда дежурные обступили холодное тело, укладывая ровно конечности.       «Заморила себя голодом, дорогуша, — выдохнул он, потирая запястья. — А кто виноват, что она есть вообще не хотела?»       Принудительное кормление — метод относительный, к которому приходили первое время для поддержания хотя бы какой-то формы, но потом просто устали вытирать рвоту.       Хьюберт оглянулся на Фреда, её лечащего психиатра, с равнодушием. Тот тяжело вздохнул, отвернулся: видимо, его сильно потрясла её смерть, но Хьюберт считал, что он зря себя изводит. Фред сжал пальцами переносицу, сгорбившись, словно желая стать меньше, не сталкиваться с происходящим в полной мере. Ноги скрещены, он даже не шелохнулся, когда к постели прикатили кушетку, а только опустил взгляд.       Хьюберт, смотря искоса на эту сцену, не представлял, какого это — жалеть умиравших здесь пациентов, обходя стороной любую сентиментальность, так что думал равнодушно похлопать Фреда по плечу, но не сдвинулся с места.       — Это не твоя вина, Фред. Сам же говорил, что она никого не слушала, — подняв тело под лопатками, сухо произнес один из дежурных. — Мы сделали, что могли, да и она сама не шла на контакт, не накручивай себя.       — Я же почти нашёл с ней общий язык, — глухо отозвался он, накрывая пальцами губы и с сожалением прикрыл глаза.       Никто не ответил, а девушку уже положили на кушетку. Хьюберт даже не помнил её имени, но, так как она была в одиннадцатой палате, просто обязан был помочь с перемещением тела в «морг» до приезда службы. Он всё также опирался на дверной косяк, скрестив руки, невольно глянул на часы — половина одиннадцатого ночи. Его смена началась несколько часов назад, а без трупа не обошлось.       «У меня ещё груда папок на столе, — с усталостью подумал он, задрав голову к потолку».       — Эй, Хьюберт, тебя не просто так позвали, помогай давай, — выплюнул Блейк, один из дежурных, бросив руку девушки на живот.       — И без тебя знаю, — фыркнул он, подходя к кушетке, нехотя осматривая её.       Вколотые вчера витамины не помогли: её вес был ниже некуда, при росте около ста семидесяти сантиметров она еле-еле весила семьдесят пять фунтов* . Пациентка давно не могла самостоятельно передвигаться, часто без сил сидела у телевизора, бубнила что-то, озиралась на каждого встречного. Фред только хмурился на очередное «хочу быть меньше, меньше, меньше», а Хьюберту казалось, что исход был предрешен. Сейчас она выглядела совсем скверно: кожа обтянула скулы, под ключицами была содрана ногтями в порыве недавней истерики. Волосы начали выпадать около месяца назад. Кроме того, пациентка лишилась пары зубов — сколько бы ей не давали кальция, желудочный сок, как следствие вызванной рвоты, разъедал эмаль. Впадины под глазами заставили Хьюберта на секунду паршиво усмехнуться: у самого были бы такие же после изнурявшей бессонницы.       — Уложи остальных спать, бумаги возьмем на себя, — шепнул Фред, положив руку на плечо медсестре.       Она проворчала в ответ и закатила глаза, посмотрев на пациенток — это было последнее, что заметил Хьюберт перед тем, как закрыть дверь с обратной стороны и неспешно покатить кушетку.       «Конура, — мысленно сравнил он, лениво завозя труп в помещение».       В морге ещё холоднее, чем в коридорах, где грели батареи. Голые стены, штукатурка на тонких нитях-паутинках свисала с потолка. Когда человек умирает, его тело лежит здесь несколько часов до прибытия служб — нет необходимости утруждать персонал заботой о стерильности.       Блейк открыл дверцу «холодильника», Хьюберт взял тело за ноги: температура уже достигла комнатной, трупное окоченение ещё не началось, но брезгливость охватила его. Он сильно сжал щиколотки, отбрасывая мысли о сострадании, положил тело на металлическую кушетку и задвинул внутрь холодильной камеры.       Им хватало десяти минут, чтобы убрать труп, скрыть его от стен больницы в самом потаенном уголке.       Пожалуй, у Хьюберта и неухоженного морга было что-то общее.       Стрелка часов перевалила за двенадцать. Небо давно потемнело, только холодный свет луны, пробивавшийся сквозь окна, и люминесцентные лампы давали ориентир редким бродячим дежурным. Они зачастую специально держались по главным блокам: желания останавливаться у палат не было.       Длинный коридор со слабым освещением стал привычной картиной за пару месяцев. Потолок весь потрескался, кривые линии в белом свете превращались в острые ветки деревьев или замысловатые паутины. Потертые временем туфли на плоском каблуке старались не стучать о каменную плитку, так что идти приходилось почти на носочках. Тихо. В приемной гостиной отсыпались пара дежурных, кто-то переносил из столовой сок в сестринскую в картонных коробках.       Хьюберт чуть не запнулся на крутой железной лестнице. Лишь цыкнул и, желая укрыться в собственной конуре, ускорился. Воздух на нижнем этаже был самым холодным, будто отопление сюда не подавали. Говорили, раньше хоронить людей приходилось прямо тут, родственники просто забывали про них. Было неприятно влажно, будоражило клетки никак не от доброжелательности бетонных стен. Будь место Хьюберта на этаже выше, он бы никогда не спустился сюда. Когда он прошел блок с изолированными больными, мокрота подступила к глотке, захотелось плюнуть прямо на пол, под дверь палаты, но нельзя: он же врач.       Ставни двери застонали, когда она тяжело открылась и перед глазами предстала привычная картина. Увидев её впервые, миссис Хедлстон сказала, что это его кабинет, но она ошибалась и ошибается до сих пор. Хьюберт сдул тонкий слой пыли с книжной полки у стены, постучал пальцем по хилому столу, будто проверял, выдержит ли он стопку карточек за последние десять лет. Заметил в углу несколько горшков с растениями — то ли старая монстера, то ли полуживая диффенбархия — и пару бутылок воды для них. Когда он в последний раз поливал их? Хотя, завянут они или нет, разницы никакой. Хьюберт скривился, когда глазами поймал ниточку паутины на потолке и подумал, что стоит давить на уборщиц и принуждать лучше убираться.       Сев за стол, он плавно покрутил ручку пальцами и вытянул ноги. Оставалось около получаса до того, как его опять вызовут дежурные.       «Старику из четвертой палаты опять приспичит блевануть в постель? Из третьей будут колотить по стенам и пытаться прогрызть решетку кроватей? — перебирал Хьюберт, наблюдая за цикличными круговыми движениями ручки: чувствовалась в ней размеренность, плавность, точность. — У одной из девочек случится истерика, а другая забьется в угол так, что даже за руку не вытащить?»       На последнем ему хотелось вымученно засмеяться: таблетки пациенткам точно в рот не запихнешь, в таких случаях препарат вводят сразу в вену.       Очертив взглядом стопки хлипких бумаг, он нашёл старенький телефон. Хьюберт на автомате набрал номер и приложил трубку к уху. От длинных гудков было не по себе, они раздавались резко и пронзительно. Он привык к всеобщему смирению, тишине, перешептываниям — в этом ощущалась обыденность, медленно и бесповоротно поглощавшая, но Рейзу другое не ведомо. В этом месте хотелось вывернуться наизнанку от вечного застоя и старости, но Хьюберт был готов к этому, так что звонкие гудки и трель телефона портили всю картину.       — Да, слушаю.       Мягкий, бархатистый женский голос, чья обладательница обычно язвительно смеялась, сейчас был сиплым. Он сразу догадался, что её сильно потрепали на смене. Прошло только три часа, а они оба выдохлись.       — Я на месте. Посмотри отчеты пятнадцатой палаты, мне надо сверить с записями Фреда, — он придвинул к себе стопку бумаг с пометкой «расположение пациентов блока 12-18» и пальцами прошелся по таблице. — Там две с депрессией, одна с шизофренией и одна с обсессивно-компульсивным расстройством, — он протянул паузу, ведь Фред никаких заметок не оставил. — Как думаешь, стоит их оставлять вместе? У Фреда пусто.       — Я бы настаивала на их распределении, но Мел откажет, у меня так с тридцать девятой палатой было. Мол, мест и так мало на этих чистюль, — она попыталась спародировать её. Хьюберт хмыкнул, но девушка не засмеялась в ответ. — Однако ОКР подразумевает собой именно навязчивые мысли и идеи, но как нашу любительницу качать ребят с депрессией слабыми транквилизаторами это может волновать?       — Эвелин, не начинай, — отрезал он. Хьюберт крепко держал трубку плечом и активно писал отказ о распределении, чтобы позже Фред просто подписал, — мы это уже обсуждали. Она, вероятно, просто не в духе последнее время.       — Её просто давно никто не трахал.       — Эвелин, — Хьюберт с явным раздражением цыкнул. Она ощущала себя настолько обессиленной, что была готова нелестно выражаться о директоре, сидящем через стену, — не будь как она, иначе станешь ещё хуже.       Шумно выдохнув, Эвелин замолчала, и послышалось шуршание бумаг. Было слышно, как она медленно промычала какую-то мелодию. Хьюберт поставил дату на заявлении и оставил место для росписи. Он уже хотел что-то сказать вроде: «И что, ты теперь злишься?», но его немой вопрос перебил глухой звук из трубки. Эвелин на секунду даже перестала дышать, а после тихо завыла и, словно недовольный щенок, хныкнула.       — О, Господи, опять она!       — Из тридцать пятой? Паранойя? — усмехнулся Хьюберт.       Он отметил ручкой в столбце процедур гидротерапию и откинулся в кресле, на автомате записывая номера пациенток.       — Она самая. Каждую ночь прыгает по полу, кричит что-то на своём языке. Пробовали терапией её успокоить, не помогает. Ей регулярно дают вместе с тиоридазином ещё и какой-то транквилизатор. Вроде лучше, теперь не мерещатся собаки на поводках. Как бы соседки ещё больше не сошли с ума…       — Да куда им больше, — он был готов засмеяться, вспоминая, кто находится в той палате. Одна с шизофренией, а другая с одним её подвидом. Впрочем, без разницы, ведь лечили их одинаково.       — Мне тут недавно рассказали, что лет тридцать назад двух парнишек положили вместе с мужчиной с шизофренией. В итоге через пару месяцев они начали бредить сильнее, бессвязно говорили, каждого сторонились. Врачи тогда считали, что мальчики в процессе начали подражать поведению пациента, находясь с ним в тесном контакте, но сейчас предположения уже другие: одни писали, что они из-за сильнодействующих таблеток так сломались, вторые обвиняли лоботомию.       — Лоботомия? Разве её тогда проводили? Не могли быть побочные действия таблеток? — Хьюберт поднял брови.       — Хью, ну какие побочки? — Хьюберт, казалось, привык, что для Эвелин он стал обыденно и коротко «Хью», но в глубине души продолжал негодовать. — Тогда ещё противоаллергенными лечили или хлорпромазином, о качественных нейролептиках здесь и не слышали. Могли, конечно, смешать препараты, мало ли.       — Люди разные бывают, — наклонив голову, отстраненно пробубнил он.       Хьюберт покосился на пыльные книги на полке, шумно вздохнув. В груди неприятно потянуло, наверное, просто от усталости. Он сильнее вжался в кресло, желая раствориться и не возвращаться к изнуряющей ночной работе, прикрыл глаза. Эвелин не ответила, а в трубке зашуршало, щелкнула ручка — перед Хьюбертом пример настоящей преданности работе, может, он уже начнет брать пример?       «И правда, бери себя в руки, иначе уволят, а тогда… — подумал он, но даже не собирался продолжать мысль».       Собственно говоря, он никогда её и не продолжал.       — Кстати, почему муженек на ночную смену с тобой не остался? — внезапно вспомнил Хьюберт, ведь вместо него как раз должен был быть он.       — Ох, ну, — тихо протянула Эвелин. — В общем, сегодня с утра…       Резкий стук в дверь отдался эхом по коридору снаружи. Хьюберт тут же отложил трубку, голос Эвелин стал отдаленным и неразборчивым. Стук раздался ещё раз, но теперь единственный, после него дверь заскрипела. Хьюберт быстро бросил Эвелин: «Ко мне пришли. Позже наберу» и сразу положил трубку.       На пороге показалась фигура, еле освещенная из-за единственной включенной лампы у него в кабинете. Хьюберт узнал бы эту женщину с закрытыми глазами, потому что она использовала один и тот же сахарный парфюм, который быстро оседал в носу и начинал щипать.       «Мел решила сегодня на себя весь флакон вылить?»       Наверное, в городе она хотела хоть как-то скрыть запах вечной пыли и старых прогнивших бумаг. На ней Хьюберт сразу заметил сверкающую брошь, прикрепленную на атласную темно-синюю рубашку, которую Мел носила, казалось, не один год.       — Мистер Рейз, заняты? — Её холодный голос был ничто по сравнению с омрачающим ощущением на нижнем этаже, однако она порой доказывала обратное.       Она сделала шаг вперед и закрыла дверь, отчего Рейзу сразу стало не по себе. Её смена заканчивалась в семь, что она делала тут так поздно? Он сдавленно сглотнул: в этом слабом освещении, в этой тишине закладывало уши, яркие картинки в голове непроизвольно сменяли друг друга.       Мел стоит, словно тонкая струна, тянется куда-то вверх, пока прячет нож за спиной, хочет воткнуть то ли в коричневый диван, то ли в тело одного из пациентов соседних палат. Ещё секунда и рубашка Хьюберта станет багровой, а взгляд Хедлстон — животным, диким.       Хьюберт оглядел её и указал на место напротив. Напряжение возникло сразу, как только черты её лица показались в свете. Хедлстон включила дополнительный свет в кабинете — две линии ламп загорелись белым светом, Хьюберт на секунду зажмурился. Медленной, но изящной походкой она прошла маленький столик слева, держа темную сумку. Ничего хорошего. Когда в двенадцать вечера к тебе приходит директор больницы, добра не жди.       — Я к тебе по делу, — директор села, растянув ноги на соседнем. Хьюберт не сказал ни слова. Нерешительно покрутившись на хлипкой мебели, она опустила ноги и развалилась на стуле на столько, насколько было позволено женщине. Теперь он смог мельком разглядеть и её лицо с возрастными морщинами, и синие мешки под глазами, которые пудрой уже было не убрать, — и по делу серьезному.       — Да, миссис Хедлстон, — сложив руки на животе, он откинулся на кожаном кресле, однако спина была предательски напряжена.       Она опустила взгляд на мешок, сильнее облокачиваясь, словно наслаждаясь нервным видом Хьюберта. Рейз тут же отодвинул стопки бумаг и потащил к себе сумку. Она оказалась относительно легкой, но до боли знакомое шуршание заставило Хьюберта оцепенеть. Рейз бросил полный скептицизма взгляд на Хедлстон, когда потянулся к молнии.       Интерес накалился наравне с волнением, потому что там оказалась многочисленная партия белых коробочек. Маленьких, под таблетки. Рейз хотел потянуться к одной из упаковок, но рука рефлекторно отпрянула, как от кипящей воды.       Если он станет одной из её игрушек, которых после неудачи выставляли за двери здания, это будет самый отвратительный исход.       — Что это?       — Таблетки от шизофрении, — миссис Хедлстон улыбнулась криво, хоть и пыталась быть непоколебимой. — Очень редкие, особенно в наших краях. Кто в своём уме станет приносить таблетки от шизофрении под вечер? И именно Хьюберту?       «Значит ли, что об этом знаю только я? — подумал Рейз, от раннего спокойствия не осталось и следа. — Да разве реально выставлять упаковки без каких-либо опознавательных знаков за некий редкий препарат? Если так, то ни в справочнике не посмотришь, ни у коллег не спросишь…»       Хьюберт рывком открыл сумку и начал копаться в коробках, так не найдя даже клочка бумаги. Он закусил губу, смекая, что это всё не в целях знакомства персонала с новым препаратом.       — Но почему абсолютно пустая упаковка? — напряжение в плечах возросло. — Я же не дурак, в конце концов, не могу работать с таблетками без состава. Что за производство? Кто поставщик? Где документы? Что за препарат, его действия…       Он остановился на секунду и безумно посмотрел на неё, широко открыв глаза. Директор продолжала чуть ухмыляться, наклонив голову. Точно сумасшедшая, в самом деле.       — …Или вы решили контрабанду в больницу доставлять?       — Нет, конечно, нет, — низко засмеявшись, ответила Мелинда, — поставщики назвали его клозапином. Проник на американский рынок случайно, но его одобрили в этом году. Какой-то там атипичный нейролептик, о нём хорошо отзываются специалисты. Говорят, подходит для лечения шизофрении, не вызывает сильных… Каких-то там расстройств.       — Экстрапирамидных? — Хьюберт поднес ладонь ко рту, пробубнив. — Но это двигательные нарушения: спазмы мышц, колебания тела … Может, вы ошиблись?       Хедлстон точно что-то спутала. В их больнице, да и в целом мире никогда не было нейролептиков, при которых экстрапирамидных расстройств не было бы. Они уже стали частью самих заболеваний, а не просто побочными действиями таблеток. Пусть и покажется смешным, что задача нейролептиков — подавить (скорректировать) деятельность условных и безусловных рефлексов, но их побочные действия вызывают новые рефлексы в виде дерганий или нескончаемых судорог.       — Атипичный? Разве бывают вообще такие… — Хьюберт подцепил ногтем уголок упаковки, покосившись на Мелинду. — Могу открыть?       — Да, ты ознакомься пока с ним, а я введу в курс дела. Скажем так, ко мне поступил приказ свыше…       «Вранье, — сразу понял Рейз. — Ты опять решила тестировать на людях свои прихоти. Только вот зачем страдать таким сумасшествием? А может, Эвелин права, у неё давно мужика не было».       — Следующий месяц ты будешь работать с одним пациентом, — она открыла один из больших внешних карманов, вытаскивая худенькую папку. — Диагноз как раз шизофрения. Мы выделим ему отдельную палату, будешь давать клозапин, фиксировать изменениями. Дневная доза — две таблетки, утром и вечером.       Работать с одним пациентом? В его план на май не входило наниматься подопечным для одного человека, ведь у него половина этажа под присмотром ежедневно. Однако за дополнительную плату… Хьюберт мотнул головой. Переработки в пятнадцать часов ему и так достаточно. Да и звучало неубедительно. Рейз приподнял брови и шумно выдохнул. Внутри что-то разгоралось гневным пламенем — то ли недовольство от поручения, то ли от директора в принципе.       — Подождите. А как же побочные действия? Риск передозировки? Как рассчитывать таблетки на массу человека? — поток вопросов он не сортировал, разум считал их более чем правильным в этой ситуации. И если для него всё было правильно и логично, то ситуация была полной противоположностью. — Препарат может вызывать аллергию? А что насчет процента смертности? Есть хоть какие-нибудь исследования этого клозапина в открытом доступе?       Мелинда резко ударила по столу кулаком, намекая, чтобы он заткнулся. Положила ладонь плашмя, надавливая на стол, поджав губы и подняв подбородок. Хьюберт почувствовал, как кулаки непроизвольно сжались.       — Хьюберт-Хьюберт, ты, видимо, ещё не понял за месяцы работы, — она наклонилась ниже, смотря ему в глаза.       Захотелось плюнуть прямо в неё, но тогда заявление на увольнение уже лежало у него на столе. Хьюберт слегка опустил тяжелую голову и свободной рукой взял ручку. Пока Хедлстон поправляла волосы и опирала локоть на стол, тем самым наваливаясь, Хьюберт пару раз махнул ей по листу. Голова кричала о продолжении протеста, но это бессмысленно. Если началось так, то изменить можно лишь часы дополнительной работы. Интересно, надбавка будет плюс два часа или сразу пять? Ему же ещё на операциях стоять на неделе.       — Никаких вопросов, выполняй то, что говорю. Или ты забыл, зачем ты тут? Ты будешь давать ему эти таблетки и следить за изменениями, каждую неделю сдавая отчеты. Забудь о противопоказаниях, аллергиях и рисках. Ты здесь лишь санитар и выполняешь то, что будет сказано, — прошипела она сквозь стиснутые зубы, — в противном случае тебе ничего здесь не светит.       — Простите за бестактность, миссис Хедлстон, — Хьюберт потупил взгляд, разглядывая упаковку ещё раз.       Она оставалась такой же неизвестной, оттого опасной. Будто он очутился в больнице как пациент и эти таблетки, размельчённые в крошку и разведённые в растворе, будут вводить не другому человеку, а ему. Конечно, таблетки не использовали в ампулах, но кто в жизни не грешил интересом к экспериментам? Напротив него сидела одна из таких.       Больше всего Рейз волновался за нового пациента. Кто? Юноша или старик, бывшая проститутка или начинающий бизнесмен? Опасный бандит со двора или домохозяйка жена? Кому же не повезло так сильно, что вместо больницы где-нибудь в Пенсильвании или в самом Нью-Йорке его отправили сюда, в самое настоящее захолустье? Кто же настолько жесток: родные или сам человек, что отправился на добровольную каторгу?       Пугало и само задание — давать неизвестный препарат, этот клозапин. Похож на клобазам, но это транквилизатор.       — Умничка, — грубо потрепав его по щеке рукой, Хедлстон развернула бумаги и встала. Хьюберт обещал себе, что это первый и последний раз, когда он сжимает зубы, лишь бы не вылететь с места работы спустя пару месяцев. — Утром, в районе шести, его привезут сюда. Вы с Эвелин в паре, но про препарат знаешь только ты. Постарайся не проболтаться, и тогда я награжу тебя щедрой премией в конце месяца.       Когда он остался один в кабинете, только тогда почувствовал облегчающую тишину, уже не закладывавшую уши. Как только послышались быстрые шаги, Хьюберт резко откинул голову на спинку, из-за чего шея ответила пронзительно болью. Он шикнул, но остался в своём положении. Желания дальше смотреть на безликие упаковки не было, он вспомнил про томик детектива, оставленный в ординаторской. Стоило ли подняться туда сейчас, когда медсестры тихо кружились под Майкла Джексона? Разбирать бумаги и лекарства он решил ближе к утру — интерес к пациенту пропал так же, как и ушла Мел, да и своих дел было не мало.       Он поднялся с кресла, решив сходить за кофе, но тут же вздрогнул. Резко кто-то начал стучать в соседнюю дверь. Хьюберт посмотрел в стену, где стоял старый стеллаж с папками, и мысленно ругнулся. Впрочем, этого он и ожидал — полчаса как раз прошло. Звучало жутко — это было схоже со стуком о камень или бетон, совмещенным с сильным плачем и неразборчивыми голосами. Разносясь отголосками по коридору, они точно не предвещали ничего хорошего. Звуки начали усиливаться, били чаще, показалось, что заскрипела кровать там же, словно её пнули ногой.       — Я никчёмная! — истеричным возгласом раздалось из-за двери, а грохот усилился. — Меня здесь нет! Верните меня обратно! Я сказала, верните! Воздух, воздух…       У неё был очередной приступ дереализации. Они случались под вечер, когда ещё была возможность успокоить её простой техникой дыхания, лишь в последнее время она начала кричать по ночам. Единственным методом стали препараты — Её кололи чем-то неизвестным Хьюберту, и она спала больше половины дня. Хьюберт предположил на секунду, что история, рассказанная Эвелин, могла стать реальностью. Стало вдруг не по себе, а после он еле сдержал гнилую усмешку.       — А ну-ка заткнись! — послышалось оттуда же, и балаган на секунду прекратился.       Послышался протяжный вой, а после вообще лай. Рейз цокнул, не выдержал и быстро набрал номер, чуть не раскидав бумаги, пошатнув пару стопок. Слушая медленные гудки, ему казалось, что скрипнула не одна кровать. Шум раздался и справа — в одной из самых тихих палат, однако со специфическим расстройством у одного парня. Хоть они и спокойные, но трем дежурным их не усмирить в случае чего. Кровь застыла в жилах, и Хьюберт нервно постучал пальцами.       — Да, мистер Рейз?       — У 48609 из шестой палаты истерика, пару ампул феназепама, — быстро бросил в трубку Хьюберт. — И захватите веревки, пятая тоже встрепенулась, мало ли.       Спустя тридцать секунд в соседнюю дверь зашли, через пару минут девочка окончательно перестала кричать, а в пятой палате лишь скрипнула кровать.       Хьюберт поднялся в ординаторскую. Часть девушек ушла читать пенсионерам на ночь, некоторые молча махнули Рейзу, когда он зашел, и продолжили читать. Электрический чайник был горячим, так что он быстро заварил себе большую кружку кофе. Общий холодильник был набит банками сгущенки и бутылками сливок — почти никто из персонала не любил крепкий кофе.       — А где Эвелин? — внезапно спросила одна из медсестер Рейзу в спину.       — У себя, — сухо ответил он, даже не повернувшись.       Ночью лучше всего на втором этаже, потому что там светло и тихо. Повсюду горели оранжевые лампы, свет ложился на деревянную кладку на полу, кое-где слезавшую со стен краску. Мимо, из коридора в коридор, пробегали сонные мухи-врачи со стопками бумаг и рецептов таблеток. У двери в кабинет он заметил надпись: «Мистер Рейз» и чуть поднял уголок губ, ведь теперь, по крайней мере, дежурные не будут путать её с палатами. Постоянный скрип и хриплое «Извините» уже изрядно раздражало, и Хьюберт бы даже не удивился, скажи ему, что Хедлстон оттягивала момент с именной табличкой. Казалось, у неё уже бровь дергалась от его вида, хоть она, как подобало директору, сохраняла самообладание.       «Только вот теперь она за яйца схватить решила, — мысленно прикинул он, и хотелось как можно сильнее оттянуть момент, когда придётся открыть папку, погрузиться в это грязное дело».       Дверь и в этот раз подала голос, но Рейз быстро её закрыл, постаравшись не хлопнуть: ночной переполох был бы не кстати.       Время подходило к часу ночи. Хьюберт поставил кружку на одну из стопок и включил светильник с цветочным торшером — чего только не осталось от прошлого врача. Открыв увесистую папку пациентов из блока «12-18», он посмотрел список: и правда, тринадцатая палата пустовала уже пару месяцев, да и записана как одиночная. Вероятно, там его разместит директор, потому пришла первым именно к нему. Но почему тогда не Фред стоял как психиатр, а Эвелин? Неужто под влиянием личной неприязни она решила ставить персонал на экспериментальных мышек? Хьюберт порой совершенно не поддерживал нравы Хедлстон, но ещё со времен стажировки решил просто не попадать под горячую руку.       Что ж, она сама к нему пришла.       Папку новенького пришлось искать под остальными, но пальцы нащупали почти сразу: она была тоньше остальных. Немного потрепанная, внутри смятые листы и даже пятно от кофе на обороте — весьма обыденная картина.       «Слишком мало, — оглядев записи, начиная с рождения, подумал мужчина, — он подросток что ли?»       На листе был приложен мутный портрет, закрепленный скрепкой. Хьюберт сразу заметил, что лицом парнишке не больше шестнадцати, хотя по дате рождения относительно скоро восемнадцать. Щеки впалые, нос красный, а глаза слишком большие, даже выпуклые, уголки немного западали вниз. И как такой цветочек попал во взрослую больницу? Рейз выгнул бровь, ненароком дольше вглядываясь в фотографию и подкорка подсказала, что он похож на ягненка. Это заставило шумно вздохнуть: его родители не нашли места лучше, чем это захолустье?       — Какие больные люди сдадут ребенка в психиатрическую больницу на опыты? Хотя, наверное, они не знают… — пробубнил он, сделав крупный глоток из чашки. Оглядев фотографию, он, будто проверяя, возможно ли такое, прошелся пальцами по заболеванию и возрасту. — Но тогда это незаконно.       Чувство злости охватило его ещё сильнее. Мало того, что препарат неизвестен, так ещё и парнишка теперь полностью под его ответственностью. А если он умрет? Рейз быстро успокоил себя, смотря на данные: он был близок, в этом году ему должно стукнуть восемнадцать.       Хьюберт снял фотографию, пробежал глазами по остальной пустой информации, заприметив лишь имя.       Нэйтен Паттерсон.