Генерал

А с фотографии на него смотрел молодой мужчина лет двадцати пяти. Синие яркие, живые глаза, чуть смущенная улыбка, черные волосы, взъерошенные ветром, красивая бледно-голубая шелковая рубашка, на которую был наброшен белый халат. Однако, мужчина не выглядел вызывающе, напротив – весь его облик говорил об элегантности и чувстве стиля. Генерал долго смотрел на фотокарточку, будто пытаясь вспомнить, кто же изображен на ней, а потом резко сжал ее в кулаке и отбросил на стол, будто обжегся. Смятый комочек бумаги упал, и с обратной стороны показалась надпись «Сенатору Шоквейву на память от…». Последние слова были наспех затерты. Генерал что-то фыркнул себе под нос, сел за стол и открыл одну из папок. Тонкие пальцы едва касались бумаги, быстро перелистывая страницы. Шоквейв бегло просматривал информацию, подшитую за несколько лет. Но всё это было не то. Не хватало буквально некой частички, пазла, и тогда картина бы сложилась полностью. Генералу казалось, что он упустил из виду что-то важное, что-то без чего его безупречно проведенная операция теряет всякий смысл… Он закончил одну папку, вторую, взялся за третью. Но вместо нужной, как ему казалось информации, под руку попадалась лишь всякая ерунда. Шоквейв в сердцах закрыл папку и поднялся из-за стола. Медленно вдохнул и бросил взгляд на стол. Постоял пару секунд и вновь взял смятую фотографию. Аккуратно развернул комочек, разгладил и сел, откинувшись на спинку стула. «В кого, точнее, во что ты превратился, Шоквейв…» - пронеслось у него в голове. Он усмехнулся, глядя в пронзительные синие глаза на фотографии, и невольно потянулся ладонью к своему лицу. Но генерал одернул себя, и вместо этого взял последнюю сигарету из валявшейся на столе пачки. Вспыхнул ярко-желтый огонек зажигалки, и Шоквейв на мгновение замер, поднося сигарету к пламени. Затем сделал затяжку и прикрыл глаза. Призраки прошлого вновь зашептали из самой глубины: «Сенатор Шоквейв, ваш проект по строительству нового учебного кампуса признан Советом лучшим!..» «Сенатор Шоквейв, ваша миротворческая инициатива по демиталиризации Восьмого Сектора поддержана Сенатом!..» «Сенатор Шоквейв, через неделю назначено открытие Национального госпиталя, где вы выступали в качестве мецената…» Видят боги, как давно это было!.. А было ли вообще?.. Генерал горько усмехнулся и открыл глаза. Затем затушил недокуренную сигарету и достал небольшую черную папку без каких-либо опознавательных знаков. Открыл ее и почувствовал, как грудь пронзила острая вспышка боли такой силы, что он невольно сжал рубашку. Боль воспоминаний. Боль предательства. Боль одиночества и могильного холода. Пролистывая страницу за страницей, на которых были вклеены вырезки из газет и фотографии, Шоквейву казалось, что ему не хватает воздуха, и каждый раз больно делать вдох. Наконец, он нашел то, что искал. Пожелтевшей от времени обрывок газеты, где большими черными буквами пестрел заголовок: «Таинственное исчезновение Сенатора Шоквейва – передового исследователя, знаменитого политика и мецената». А чуть ниже – две фотографии – одна точно такая же, как та, что он смял до этого, а на второй – растерянный Орион Спарк, будущий Оптимус Прайм, в полицейской форме, пытающийся закрыть лицо от камер журналистов. Текст статьи и ответы Оптимуса он помнил наизусть, ровно, как и двадцать лет назад, когда впервые их услышал. Генерал положил фотографию сверху и закрыл папку. И в это мгновение все встало на свои места. Пазл сложился. Теперь Шоквейв знал ответ на свой безмолвный вопрос.