Лжец в противогазе

В кабинете заместителя мэра, переоборудованном под полевой госпиталь, пахло порохом, дизелем, хлоркой и химической гарью. Вдали ревели дизельгенераторы, перекрываемые треском монструозного патефона: играла опера на немецком — о падении несуществующего города, — явно подобранная Пингвином. Чистое меццо-сопрано прервалось оглушающим писком во внутреннем ухе, как только Фриц открыла глаза. Над ней проступали очертания удручающе-высокого, опоясанного гипсовыми вензелями потолка и безвкусной многослойной хрустальной лампы. Чуть ниже, на противоположной стене виднелись лоснящиеся улыбками портреты воров, убийц и прелюбодеев в позолоченных рамках — бывших готэмских мэров. Среди них Фриц узнала Обри Джеймса, Бёрка и завершающее шествие продажных политиканов лицо — Холдена Притчара, заместителя Бёрка во время попыток Софии Фальконе навести свои порядки в городе, — последнего формально действующего мэра. На месте американского президента — ни больше, ни меньше, — кто-то водрузил выцветший предвыборный постер с пингвиньим анфасом.

«Голосуй за Освальда Кобблпота. Сделай Готэм снова безопасным!»

Следом за портретами Фриц непонимающе осмотрела свои ноги, прикрытые смятой выцветшей простынёй, затем перевела взгляд на туловище. И застыла, заметив очертания рук. Осторожно согнув и распрямив колени, она стянула ткань ступнями. Обнажившаяся левая рука, водружённая на место изуродованной культи, перебинтованная выше предплечья, выглядела неестественно тонкой, лишённой любого мышечного рельефа и лихтенберговых фигур. На розовой, не познавших следов от пуль и ножевых, но покрытой мелкими возрастными морщинами коже проступали изящные вены, отдающие синевой. Узкая кисть оканчивалась заострёнными, всё ещё хранящими следы тщательного ухода за ними натуральными ногтями. На безымянном пальце оставалась бледная борозда от многолетней носки массивного обручального кольца. Правая рука Фриц с воткнутым у сгиба локтя катетером была подключена к капельнице на ржавом штативе — диспропорционально монструозная относительно левой. Пытаясь переосмыслить увиденное, киллер вытащила зубами иглу катетера из вены, ощущая, как от основания шеи к затылку ползёт давящая боль. Рефлекторно ощупав голову, кем-то коротко обритую, она натолкнулась пальцами на мягкость бинтового компресса под лейкопластырями и, сорвав их, погладила паутину аккуратно стянутых хирургической нитью поперечных швов. На шум в помещении вошли: через приоткрытую дверь в коридор Фриц увидела как минимум четырёх головорезов в кожаных плащах, подпоясанных патронажными лентами, с «томми-ганами», — и даже узнала лица двоих из них, прежде работавших на Пингвина. Рваная череда воспоминаний перед взрывами, которые поглотила секундная тупая боль в затылке, медленно всплыла в её сознании. Готэмский «Менгеле», за которым затворили двери, — в неизменных очках с розовыми овальными стёклами и в накрахмаленном докторском халате, один из карманов которого оттягивал многоразовый стеклянный шприц с транквилизаторами (с которым он не расставался ещё со времён экспериментаторской практики с психически и физически нестабильными образцами в «Пайнвуд Фармс», а после в «Аркхэме»), в рыжих, гладко начищенных оксфордах, — был последним, кого Фриц ожидала увидеть. И, тем более, последним, с кем ей хотелось бы связываться. Все те, на кого он работал, неизменно умирали, пока он находил новых, ещё более опасных спонсоров не менее опасных экспериментов. Он остановился в двух метрах от её койки и неприятно улыбнулся, обнажая мелкие зубы:       — Поздравляю с пробуждением. Искренне рад возможности познакомиться с вами снова, мисс Дейзи. Или мистер Фриц. Или просто тот-самый-неуловимый-убийца-в-противогазе. Хотя… возможно, уже не столь неуловимый? — Он склонил голову. — Признаться, не ожидал вашего дебюта на всех федеральных каналах. Ваше умение все эти годы скрывать себя — самый впечатляющий случай во всей моей практике. Наверняка ваша предыстория не менее удивительна. Когда Фриц ощутимо напряглась, он добавил:       — И не волнуйтесь, вы в безопасности. Кому бы вы ни были интересны в прошлом — теперь, поверьте, им вам нет до вас никакого дела. Киллер не нашла, что ответить, и уставилась на чужие пальцы. Хьюго не без удовлетворения подметил, как в ужасе сузились её зрачки, когда фаланги, которые она попыталась разогнуть, всё же дернулись.       — За это маленькое обновление можете поблагодарить мистера Пингвина. Я бы, разумеется, предпочёл проконсультировать вас перед пересадкой, но вы были в коме, потому мистер Пингвин взял ответственность как ваш покровитель. Покровитель. Фриц затошнило. Прикрыв ладонью рот, она переждала рвотный позыв и хрипло спросила:       — Какой сейчас день?       — Одиннадцатый день с начала Ничьей Земли. Ох, excusez-moi, — спохватился учёный. — Вы же совершенно не в курсе, что произошло.       — Судя по тому, что мы в мэрии, здесь висит портрет Пингвина, а ты развернул свой экспериментариум, то ничего хорошего.       — «Ничего хорошего» очень сильно зависит от перспективы, мисс… мистер Фриц, — не то намеренно, не то нечаянно осёкся он. — Для вас, я думаю, расклад более чем удачный. Но для представителей не преступного мира всё плачевно. Для начала Готэм полностью отрезан от материка. Те взрывы, которые вы наверняка запомнили, были устроены Джеромом Валеской. Двое мостов, соединяющих город с сушей, подорваны. Остался только Тригейт, но его подорвало через два дня федеральное правительство.       — Зачем?       — Разумный вопрос для того, кто не видел всего масштаба разрушений. Понимаете ли, взрывы затронули не только мосты. Метро, канализация, газопроводы, больше восьмидесяти процентов электролиний безвозвратно разрушены. Но худшей стала утечка химических отходов в Готэм-ривер со стороны «Индиан Хилл» и в одной из лабораторий «Уэйн Энтерпрайзес» у Трикорнер-Ярд. Говорят, что на счётчике Гейгера больше двухсот Грей при норме меньше одного, потому я бы не рекомендовал туда даже соваться. Это экологическая и экономическая катастрофа. С такими потерями правительству штата было выгоднее эвакуировать живых, чем разбираться с последствиями, по крайней мере, временно. А вы и сами знаете, что нет ничего более постоянного, нежели временное. Фриц приподняла брови: в то, что безумный клоун мог сокрушить целый город, она бы никогда не поверила. Он был анархистом, но не террористом такого уровня и массовым убийцей. И, тем более, не гениальным подрывником — как и все отбросы в его окружении. Точно было что-то ещё, и мысль, что именно, — алогичная, ассоциативная, — заскреблась в её сознании.       — Как он это провернул?       — Взрывчатку заложил кто-то из его последователей. А готэмская полиция… — Хьюго развёл руками. — Если вы забыли, как работает их департамент, вспомните бомбы Тэтча. Побег моих образцов из «Индиан Хилл». Ох, «Индиан Хилл»… — Он вздохнул. — Признаться, Валеска был не лучшим моим образцом. Даже не носителем метагенов. Но единственным, кто вернулся из мрака Эреба и правильно разыграл своё воскрешение. И voilà — мы здесь. Образцом. Фриц подумалось, что, не оживи Стрейндж Валеску, ничего этого бы не было — и что в начале всей готэмской трагедии стоял именно он с его противоестественными экспериментами — теми самыми, что он наверняка провёл и над ней. Кроме статистики, по которой Фриц входила в четверть процента белых американцев «ампутантов», она помнила и средние сроки восстановления нервных окончаний и управляемости после трансплантации. Через несколько месяцев должна была появиться чувствительность в предплечье — так нанометр за нанометром прорастали нервные волокна, — к году в кисти, и по истечению двух лет — частичное восстановление моторики. Окажись убийца в противогазе в любом другом госпитале с любым другим врачом, она была бы обречена на многолетнюю физиотерапию, в условиях её жизни — а теперь и обстановки вокруг — невозможную. Но Хьюго Стрейндж стоял перед ней в полутора метрах с даже не сдерживаемым выражением триумфа на лице, реализовавший нереализуемое.       — Я думал, что информация о метагенах и металюдях засекречена. Почему ты свободно говоришь об этом со мной? Хьюго снова оскалился, затем поправил очки на переносице, явно дольше нужного формулируя ответ.       — Потому что я не держу вас за идиота, мистер Фриц. Он знал существенно больше, чем убийце в противогазе хотелось бы, — и тайна её тела была самым безобидным из этого перечня.       — Что с моей головой?       — Валеска заложил взрывчатку не только на мостах. Полагаю, это было что-то очень личное в сторону мистера Пингвина. Вас ранило, мистер Пингвин нашёл меня на вторые сутки вашей комы. И будь трещина в вашей затылочной кости чуть глубже, вы бы уже со мной сейчас не разговаривали. То, что клоун найдёт способ отомстить Пингвину за «предательство» — передачу информации о дирижабле Гордону, — было очевидным. Но Фриц не ожидала, что тот решится на практически гарантированное убийство. Джером был одним из тех, кто держит своих недоброжелателей живыми только для того, чтобы насмехаться над превратностями их дальнейшего существования. А если и решался на убийство, то только с длительной вступительной речью и шоу.       — Чья это рука?       — Об этом тоже лучше спросить мистера Пингвина. Он занимался отбором донора лично. Дословно указал, чтобы я «починил вас».       — И ты починил.       — Совершенно верно. Сделал всё возможное и невозможное, поскольку в вашем случае риск полной потери нервных окончаний был равен девяноста пяти процентам. Какой дилетант вообще делал вам ампутацию?       — Ветеринар, — процедила Фриц.       — Даже это не объясняет столь безобразную работу. Убийце в противогазе подумалось, что она бы посмотрела, какие чудеса хирургии показал бы доктор Стрейндж, окажись он под нависшей тенью смерти — той, с которой невозможно ни договориться, ни полагаться на лучший, взаимовыгодный исход ввиду его полного отсутствия.       — …Уверен, что вскоре вы оцените весь потенциал вашей новой руки. Фриц поперхнулась уже не метафорически подступившей к горлу желчью и перевесилась через край койки, зайдясь в изнурительном глухом кашле. Под натянувшейся больничной робой проступили болезненные очертания её острых позвонков, а на мраморно-серой шее затемнела паутина неестественно тёмных, вздувшихся вен. Доктор попытался оправдать её реакцию энтеральным питанием и, как следствие, сокращением стенок пищевода. Фриц же знала, что с ней что-то не так — и дело было вовсе не в инородной конечности ниже левого предплечья, очевидно приросшей в несколько десятков раз быстрее положенного. Она чувствовала это с первой секунды пробуждения, пока ещё не в состоянии сформировать чувство в чёткую мысль. Всё ещё перевешиваясь через край постели, она замерла всего на секунду, затем скосила взгляд на основание штатива капельницы — не прикрученную к полу треногу — и медленно выпрямилась. Их взгляды снова пересеклись: его — осторожный, с таящейся на глубине опаской, уступающей неудержимой тяге к вивисекции чудовища перед ним; её — замерший в единственной точке — чуть выше его левого уха. Мгновенно обхватывая ржавую трубу штатива правой кистью, Фриц подорвалась с постели, замахнулась и рассекла крючками левый висок доктора. Траектория удара получилась смазанной, но вложенной силы хватило, чтобы, воспользовавшись секундной дезориентацией Хьюго, повалить его вторым ударом на пол и, отбросив штатив, навалиться на его грудную клетку. Зафиксировав намертво предплечья доктора между бёдер, Фриц выхватила из его кармана шприц с приготовленной для таких, как она, смесью из пяти кубов галоперидола, лоразепама и бенадрила и вбила в шею доктора, задержав пальцы на поршне.       — Я уже знаю: ты со мной что-то сделал. И когда я выясню, что именно, то приду за тобой.       — Знаете, мистер Фриц… — Мужчина даже не пытался сопротивляться. — Я смотрел за полотно жизни и смерти и видел там монстров гораздо сильнее и опаснее вас. Я не боюсь цены, которую нужно заплатить за бесценный научный и экзистенциальный опыт. И вы не убьете меня. Фриц вдавила поршень до упора.       — В конце концов… У нас с вами… один и тот же заказчик… не Пингвин, — перешёл на слабо связанный полушёпот Стрейндж, чтобы через мгновение отключиться. Насильно распахнув его веки — чтобы проверить не реагирующие на свет зрачки, — Фриц убедилась в том, что он действительно потерял сознание, и медленно выпрямилась, сделав неуверенный шаг назад. По кабинету эхом раскатывалась немецкая опера. Киллер окинула беглым взглядом поверхности, не обнаружив ни личных вещей, ни даже пачки сигарет, которые всегда прежде оставлял ей Освальд в рамках их негласного соглашения о том, что он не пытается её удержать, а она не пытается без предупреждения сбежать. Зато было нечто совершенно неуместное в условиях деградации цивилизации — цветочная ваза на столике у патефона, набитая плотным букетом медленно увядающих лилий, — словно у надгробия её идей о независимости. Там, где она прежде испытала бы первобытную ярость, Фриц ощутила только раздражение. Они словно вернулись туда, откуда начинали, — когда между ними ещё не было никаких обязательств, только одержимое желание мальчика-зонтика заполучить убийцу в противогазе. Ей было невдомёк, что так выглядела вовсе не одержимость — Пингвином двигал страх потери. Доковыляв до канцелярского стола, борясь с нарастающим головокружением, Фриц вывернула ящики стола, заваленные патентами, письмами и документами прошлого владельца, но не нашла ничего, связанного с ней или с «заказчиком»: ни записей доктора, ни диктофона. Перебарывая повторный приступ тошноты, она достала из просроченной запечатанной пачки на столе пол-литровую бутылку воды, зафиксировала между бёдер, скрутила правой кистью крышечку и медленно, стараясь не поперхнуться, осушила. Затем достала и выпила ещё две, дождавшись медленно наступающей ясности в голове. Если Хьюго действительно был связан с «Сетью», ей стоило держаться от него как можно дальше. Если Хьюго блефовал, ей стоило разобраться, откуда у него информация о её последнем заказчике. Но сейчас ею двигал единственный понятный на протяжении почти двух десятилетий импульс к побегу. Когда часом позже, Пингвин, заподозривший неладное, в отличие от его безмозглых солдат, — от Хьюго не было слишком долго вестей, — влетел в помещение, опираясь на рукоять заряженного, порядком затёртого «штейр-майнлихера», замаскированного под зонт, со следами запёкшегося пламени, продольными царапинами от клинков и круглыми точками, оставленными шрапнелью, то обнаружил пропажу. Лишь удушливый, прогорклый, предгрозовой — небо на горизонте заблистало молниями — ветер, пробивающийся сквозь обе настежь распахнутые створки окна, испещрённые трещинами, рвал пурпурные портьеры, сдерживаемые золотыми прихватами. Пластинка закончилась: последние отзвуки оперы и щелчок иглы повторялись в зацикленной механической петле — метафорическом отрицании конца. Мафиози кратко сардонически улыбнулся, поднимая иглу, а затем, переменившись в лице, опрокинул на пол лилии.       — Хьюго! — взвыл он. — У тебя была всего одна задача! — Пингвин кинулся к учёному, распластавшемуся на полу и раздетому до нижнего белья, прикрытому сверху собственным халатом. Мафиози хромал втрое хуже обычного: некогда прежде с трудом гнущаяся нога была вывернута под противоестественнм прямым углом — в суматохе после взрывов в поместье его коленная чашечка снова вылетела из паза. Тяжело опустившись на здоровое колено, опираясь на болгарский зонт, он вцепился свободной рукой в плечо Хьюго и начал того настойчиво трясти. Не дождавшись никакой реакции, мафиози отпустил мужчину, но лишь затем, чтобы наотмашь ударить того по челюсти несколько раз. Разумеется, доктор так и не вернулся в сознание. Тяжело раздувая ноздри, Пингвин заголосил:       — Двери! Когда дубовые створки распахнулись на пути двух наёмников — между ними было не больше пяти метров расстояния, — Пингвин уже выпрямился и, вскинув приклад болгарского зонта и снимая его секундным движением с предохранителя, пустил по коридору беспорядочный огонь.       — У вас тоже была всего одна задача и вы, чёрт возьми, не справились! — проревел он. — Это ждёт каждого, кто не выполняет свои обязанности. Сброд дегенератов! На другом конце коридора, у лестницы, замер Пэнн, рефлекторно прикрывая голову ростовой куклой в гангстерской шляпе, насаженной на его кисть креплением. Одна из пуль срикошетила о тускло мерцающее настенное бра и просвистела в дюйме от его виска. Ещё одна пуля пробила плечо темногокожего наёмника, который в прошлом работал на Виктора Заса, — Охотника. Остальные тринадцать изрешетили тела троих стоящих сразу за дверьми и посередине коридора солдат, явно не ожидавших подобного завершения караула — посмертно от их же нанимателя.       — За что, босс? — проскулил Охотник.       — В твою безмозглую голову пришла мысль спрашивать меня, за что?! А за то, что вы, все вы жрёте мои запасы, спите под моей крышей вместо выживания в этом сафари снаружи и, о боги, упустили коматозника! Сотня, нет, тысяча патронов тому, кто даст любую дельную наводку об убийце в противогазе. И уберите этот бардак, немедленно! — Он указал на тела собственных солдат, пропитывающие кровью ковровые дорожки. — У нас здесь, в конце концов, гости! Под гостями мафиози имел в виду несколько дюжин жильцов переоборудованных кабинетов — людей, у которых были ресурсы, чтобы платить за комфортное и безопасное в новых реалиях проживание, и которые не могли по ряду связанных с законом причин покинуть Готэм. Оторванность от федеральных баз розыска, сосредоточенность откровенно небольшого полицейского департамента на угрозах в виде мутантов и воскресших террористов давала свободу для грязных на руку чиновников, бытовых убийц, махинаторов, банкротов из других штатов — ныне став для них же клеткой. Пэнн заметил, насколько бледен, взъерошен, мокр от нервного пота был мафиози, как нервно вздувались ноздри его воспалённого носа. В обычное время ему помогал отцовский херес и судорожные фантазии об убийце в противогазе в полном одиночестве кабинета в имении ван Далей. Имения больше не существовало. Снесённое заложенной в подвальной котельной взрывчаткой, оно предстало перед опомнившимся от взрыва под столом (одним из единственных уцелевших во всём имении предметов мебели) Пингвином чередой дымящихся руин и упавшим под ноги обгоревшим листом одной из книг, которую он читал Мартину незадолго до отъезда того к Элайдже в Гавайи: «Казалось, сам воздух наполнялся скорбью — тяжёлой, глубокой, неискупимой и всепроникающей тьмой…» Тьма и впрямь была всепроникающей: дым неутихающих пожарищ плащаницей затянул тусклый диск готэмского солнца на долгие месяцы. Во всём имении выжило только трое: он, Фриц и Гейб. Последний пронёс на себе обмякшую Фриц до единственного не затронутого взрывами, спрятанного в тлеющей лесополосе коричневого кадиллака. Мост, соединяющий Готэм с материком, по которому Гейб катил кадиллак, маневрируя несущемуся навстречу неконтролируемому потоку машин, на тот момент был единственным уцелевшим во всём городе. Пингвин даже на мгновение не задумался последовать за толпами беглецов. Его сердце, как и сердце убийцы в противогазе, было навечно отдано Готэму. Под какафоничный вой клаксонов, ругань, лязг металла и крики, держа на коленях кровоточащую голову Фриц и прижимая к её ране подкладку своего вымазанного пылью и побелкой пиджака, он судорожно перебирал в голове варианты нового убежища, пока не оказался на середине пути к Деловому району, где располагался его первый клуб «У Освальда», а ещё мэрия и готэмский арсенал. Нашарив телефон во внешнем кармане жилета поверх мокрой от пота и смятой рубашки, Пингвин позвонил каждому контакту из своей обширной записной книги, пока связь оконательно не оборвалась. В первые полчаса уцелевшие капо с солдатами — многие из них никогда ранее не работали на Пингвина, — уже ждали мафиози у входа в «У Освальда» — каждый вооружён хотя бы двумя единицами огнестрела. Позже мафиози пожалел, что поспешил и не добрался, пробиваясь через встречный дорожный трафик, до «Айсберг Лаунж», вскоре захваченного и переименованного в «Сирен». Впрочем, стратегически мэрия была самым безопасным объектом во всём городе — из-за многоуровневой подземной системы ходов, заложенных двести лет назад и с тех пор постоянно добавляемых. На второй час Пингвин — в карго-вэне, угнанном с парковки мебельного бутика, сопровождаемым конвоем из ещё пяти аналогичных вэнов, с так и не приходящей в сознание Фриц на крайнем пассажирском сидении и Гейбом на водительском — вычистил городской арсенал и расстрелял караул в мэрии, захватив здание. На пятый час его люди приволокли медбрата-самоучку из Нэрроуз, работающего на Ли Томпкинс, сопроводив его автомобильной аптечкой. Тот оказал Фриц первую помощь, наложив швы и введя питательный раствор, и посоветовал найти хирурга из-за серьёзности травмы — рассечения затылочной кости. На седьмой час, когда действующие отдельно банды уже завершали первый этап хаотичного мародёрства, пингвиньи подельники — как и на протяжении почти недели после этого — собирали в подвалы через потайные ходы, о наличии которых мафиози знал со времён поста мэра, сотни поддонов, ящиков, предметов быта и электроники, вытащенных из грузовых машин и складов супермаркетов, аптек, антикварных лавок, бутиков, радиомагазинов, адвокатских контор и многочисленных офисов Даунтауна. Его солдаты не просто грабили: в перерывах между стычками за границы они вычищали дочиста подконтрольные кварталы от всего, что в будущем можно обменять, перепродать или пустить в производство, — превратив мэрию в организованный штаб по хранению и разработке необходимых для выживания ресурсов. Когда на третьи сутки улицы постепенно опустели, к провизии и хаотичным предметам для выживания и не только добавились станки и прессы для разработки «самопалов», а с ними — и гражданские, которые были готовы работать бесплатно за еду и убежище. На пятые сутки кабинеты бывших чиновников переоборудовали в гостиничные номера. На десятые сутки Пингвин заключил несколько сделок о патронах с не слишком дружелюбными бандами, контролирующие соседние кварталы: патроны нужны были им всем, и, кроме мафиози, их неоткуда было брать. Из всех одиннадцати дней он спал от силы такое же количество часов. Управление новым бизнесом по обмену ресурсов и производству оружия в условиях изоляции, потеря прежних ориентиров — где тысячи долларов заменяли патроны, информацию и свежие овощи, — немаловероятная возможность заговора со стороны любого из его новых соратников в совокупности с параноидной бессонницей и тревогами о здоровье Фриц — всё это погрузило разум мафиози в изнуряющее, гипоманиакальное марево. Но именно подкосившееся здоровье убийцы в противогазе и вероятность захвата её бездыханного тела недоброжелателями в обмен на едва выстроенную, ещё молодую империю, было самым невыносимым. И теперь она сбежала.       — Мистер Кобблпот, сэр, — обратился к мафиози Пэнн с закрытым ртом через куклу, имитируя движение челюсти из папье-маше. Он мог говорить по-нормальному вместо чревовещания, но считал, что его сознанием завладела кукла. Пингвин отнёсся к этой перемене в Пэнне ровным счётом никак. Новая личность в самодельной шляпе отчасти нравилась ему больше: та хотя бы не боязливо мямлила. В конце концов, его всегда привлекали люди с характером.       — Я передам оба ваших распоряжения. Но сейчас мне нужно ваше полное внимание. Мы получили звонок, сэр. Вы знаете, что это значит. Ни одна из вышек сотовой связи в Готэме не уцелела, однако более надёжное кабельное телефонное соединение частично сохранилось — так в городе оставалось более двух десятков аварийных телефонных автоматов, заряда которых могло хватить на два-три года без центрального электричества. Работали и локальные радиостанции, одной из которых управлял Загадочник, разбавляя девяносто процентов загадок и несмешных каламбуров актуальными новостями о расстановке сил в Готэме, но в остальном сообщения передавались из рук в руки и из уст в уста. Пингвин коротко выдохнул, крепче сжимая рукоять болгарского зонта.       — Веди, — приказал мафиози. — И думай поживее, как сгладить вашу… общую… несостоятельность. Звонок не сулил ничего хорошего. Как не сулила и практически кромешная темнота платформы метро, обступившая убийцу в противогазе, стоило ей спуститься по замершему эскалатору станции «Сити Холл» в полумиле от мэрии. Заваленный обрушившейся облицовкой, иссохшими листьями и стеклом, вылетевшим из купола теплицы — одной из самых изящных станций города с собственным ботаническим садом, — вестибюль был практически непроходим. Собиратели — преимущественно цивильные, которые ещё не успели примкнуть ни к одной из группировок, — уже прошлись здесь в первые сутки, разворотив сидения, диспетчерскую и скрутив зеркала. Несколькими часами ранее, оставив полураздетого доктора на полу, а Пингвина, которому предстояло обнаружить её исчезновение, в полном неведении и предстоящем гневе, Фриц бесшумно раскрыла треснувшие оконные створки кабинета, выходящие в закрытый внутренний двор мэрии, и рассмотрела роскошное, но уже подпорченное общим разложением убранство сада с композицией из пяти фонтанов и геометрией облезших после химических дождей кустарников. Меж фонтанов лежали груды строительного мусора, прикрытые старыми целлофановыми обрезами и брезентом, вынесенные из кабинетов мэрии для дальнейшей растопки. В стене напротив, покрытой бледными облицовочными «латками», видневшейся позади надколотых временем и перестрелками колонн, темнела выкрашенная в выцветший синий дубовая дверь без резных узоров и помпезной рамы — такие обычно вели в технические помещения. Не успела Фриц перекинуть одну ногу через подоконник, намереваясь поползти по водостоку вниз, как из правого крыла здания вышли двое караульных и неспешно направились к левому крылу. Шум ветра и скрежет металла полностью перекрывал их голоса. Киллер замерла, пока караульные не скрылись в левом крыле, а на их место не вышла новая смена, направившись обратно в правое крыло. Удачно пропустив смену караула, Фриц встала ногами в неудобно-скользящих туфлях доктора на узкий каменный выступ карниза под окном и схватилась за ржавую трубу. Липкий горячий ветер хлестнул её по щекам. Когда под ней заскрипели такие же проржавевшие прожекторы мэрии, она прижалась к трубе туловищем, затем стиснула её бёдрами и медленно, в унисон скрипу водостока, поползла вниз. На середине пути труба завибрировала: двумя этажами выше хлопнуло распахнутое порывами ветра окно. В темноте стёкол стены напротив мелькнуло несколько теней, и Фриц оставалось только надеяться, что на неё, продолжившую спуск и спрыгнувшую за три метра до поверхности в мокрый облезший кустарник, не спустят охрану хотя бы ближайшие несколько минут. Борясь с головокружением после приземления на здоровое плечо, Фриц выпрямилась и проскользнула в тени меж груд мусора к двери с вывеской «Вход только для персонала». Та со второго рывка поддалась — пусть и с трудом для неокрепших, дрожащих от нагрузки мышц. Тёмный, лишенный электричества тамбур был глух и узок, пах плесенью и окислившимся металлом и вёл к следующей двери, за которой находилось одно из помещений, точно малоинтересных прислужникам мафиози. Не нащупав внешний замок, Фриц обхватила сломанную рукоятку и навалилась на дверь, приподнимая её почти на дюйм. Это сработало: заклинивший язычок замка вышел из перекошенного паза, и дверь поддалась с оглушающим скрипом. Фриц просочилась сквозь тонкую щель внутрь и остановила движение скрипящих петель. За дверью находился полностью погружённый во мрак, судя распределению эха узкий изогнутый коридор, изрезанный трубами, кабелями и распределительными шкафами. Фриц шла боком вдоль труб по скользкому бетонному полу, пока не оказалась в более обширном помещении без труб, резко упирающемся в лифтовую решётку. Справа от неё была ещё одна дверь — выход на едва освещённую снизу лестничную клетку. По облупившемуся, некогда бежевому покрытию стен ползли ржавые потёки, резные лестничные перила настолько прогнили, что кое-где полностью раскрошились на мокрые от вездесущей сырости ступени. Опёршись о холодную облицовку стены лопатками, Фриц долго собиралась с силами прежде, чем начать спуск. Её центр тяжести бесконтрольно сместился, ноги постепенно налились странной тяжестью, а по позвоночнику к самому шву на затылке поползло неприятное зудящее чувство. Фриц рефлекторно коснулась раны пальцами, ощущая на подушечках тёплую липкость крови. Кровь выглядела темнее, чем должна была — даже с поправкой на практически полное отсутствие освещения. Фриц слизнула кровь с пальцев и поморщилась. Она была слишком измождённой для побега — но всё ещё диспропорционально выносливой для человека, едва вышедшего из двухнедельной комы. «Уверен, вскоре вы оцените весь потенциал вашей новой руки». Фриц была уверена только в том, что никто из попадавших к Стрейнджу не возвращался прежним. Держась всё так же у стены, чтобы не потерять равновесие, она начала мучительно-долгий спуск вниз, ступень за ступенью. На втором пролёте к вездесущей сырости примешался ещё один запах — дизеля — и медленно нарастающий грохот генераторов. Третий и последний пролёт привёл её на инженерный этаж, судя по состоянию труб, построенный ещё в пятидесятых: основной источник сырости. Этаж разделялся на множество технических ответвлений, ведущих в тупики — к решёткам, щиткам или наглухо заваренным дверям в те части коммуникаций, которые больше не использовались. На последнем, шестом ответвлении Фриц ощутила тепло сквозняка и усилившийся запах дизеля и пошла на него. К гамме звуков и запахов добавился металлический лязг оружейного производства — всё то, к чему она привыкла в «Индиан Хилл» и в тоннелях Милтайда, но не в мэрии. Выйдя к ещё одной лифтовой площадке, на которой стояло два работающих внушительных дизельгенератора, — с аккуратно выкрашенными в приглушённо-зелёный стенами и выложенным чёрно-белой плиткой полом, — Фриц оказалась у раскрытой двери архивного склада высотой в два с половиной метра, за которой открывался обитый столетними дубовыми панелями коридор. Киллер осторожно перешагнула десятки генераторных кабелей, змеями тянущихся внутрь, и зашла в архив, наблюдая, как над ней открывается сводчатый потолок, перекрытый облаками дыма и жара. Каменные колонны, затянутые пузырящимся от тепла ламп строительным полиэтиленом, упирались в практически полную темноту, и между ними стояли переносные сварочные экраны, сверлильные и фрезерные станки, болторезы, наковальни — собранный в спешке цех по производству боеприпасов. Часть интерьера оставалась нетронутой: сохранились реплики знаменитых картин и произведения местных готэмских художников, ныне не представляющие никакой ценности, агитационные плакаты, стопки политической литературы и журналов, превращённые в импровизированные стулья и столы, стоящие вдоль стен архивные шкафы. Вместо скоросшивателей и картотек на архивных полках громоздились пустые магазины, ствольные коробки, нарезанные трубки под самодельные стволы, ящики с порохом и боеприпасами для более серьёзной техники: гранатомётов и лёгких бронесистем, промаркированных логотипом «Уэйн Энтерпрайзес». На корпусной стене висели два огромных предвыборных постера с выцветшим анфасом Пингвина. Противоестественность картины дополнял шатёр не менее двадцати метров в ширину и тридцати в длину, «жилая зона» — прорезающая пространство между колонн грубым, примитивным брезентом и фанерой, натянутыми наспех. Работавшие за станками люди — не меньше трёх дюжин — носили подобранную не по размеру униформу склада «Уэйн Энтерпрайзес» с чужими именными нашивками. В жёлтом контурном свете их лица казались лишёнными возраста и половых различий. Они двигались осторожно — как полагалось гражданским, застрявшим в сердце мафиозных разборок. Ритм задавал бригадир, которого Фриц хорошо знала уже много лет и последним ожидала увидеть в подобном месте: Гейб — с неизменными засаленными редкими волосами и в затёртом кожаном плаще. И, чтобы рабочие не забывали своего места, он жестикулировал зажатым в правой руке чехословацким «скорпионом». По периметру цеха, ближе к колоннам и архивным шкафам, разбрелось пятеро охранников. Двое из них раскладывали пасьянс на стопке книг, оставшиеся трое лениво наматывали круги на позициях. Наличие Гейба ничего хорошо не сулило: в отличие от всех прочих, он был хорошим солдатом, с не менее хорошим периферийным зрением. Заметив движение в темноте сбоку, он рефлекторно скосил взгляд в то место, где стояла Фриц, — но та, попятившись назад, возвращалась в переплетение технических рукавов, уловив в гамме уже привычных звуков голоса — там, откуда она вышла на инженерный уровень. Её побег не остался незамеченным. Один из участков в сети коммуникаций над полом в тени отличался от остальных: трубы буквально сворачивали внутрь глухой стены, обводя незаметной обычному глазу рамкой пустое пространство размером не больше шкафчика в раздевалке. Опустившись на колено, Фриц коснулась пальцами сырой поверхности и почувствовала под тонким слоем старой краски стык между кирпичом и металлом. Вытащив из брюк ремень, краем пряжки она затёрла краску и, вставив её между кирпичной кладкой и слоем металла, отодвинула последний достаточно, чтобы всунуть в проём пальцы и потянуть лист металла на себя. Листом оказался вертикальный технический люк на ржавых петлях, ведущий в узкую темноту. Когда голоса со стороны лестницы послышались ближе, Фриц просунула внутрь ноги, затем туловище и загнула за собой лист металла. Медленно выпрямившись, собрала волосами и туловищем склизкий конденсат. Внутри было достаточно места, чтобы приставным шагом отправиться в неизвестность, ориентируясь на ведущую трубу, упирающуюся в лопатки, — вовремя, поскольку несколькими минутами позже она могла чётко расслышать голоса пары солдат, жалующихся на «ебучих крыс, ворующих запасы», под которыми имелись в виду гражданские, работающие на Пингвина. При общем запустении ходов фрагменты побелки на полу — следы её взлома стены — показались головорезам незначительной частью общего разрушения. Двумя столетиями ранее мэрии Готэма, Чикаго, Нью-Йорка и других грядущих мегаполисов строились с расчётом на невзгоды и катаклизмы, а затем достраивались и перестраивались — так под роскошными залами скрывалась облезлая техническая изнанка, восемьдесят процентов которой были заброшены, порой и столетие назад, ввиду завалов, просадки, сырости и небезопасности. Ход, в который попала Фриц, был одним из таких, и ей оставалось надеяться, что она не уткнётся в обвал или тупик. В некоторых частях проход сужался настолько, что, не останься убийца в противогазе без еды почти на две недели, она бы не пролезла. На середине пути она наконец оказалась в несколько более обширном помещении — аналогичном дренажно-электрическом узле ближайшей ветки метро. Через него Фриц вышла прямиком через заваренную и поддавшуюся с нескольких ударов дверь в подсобку, а из неё — на площадку под разбитым куполом станции «Сити Холл» с ведущими существенно глубже под землю ступенями неподвижных эскалаторов. Выглянув перед спуском наружу через разбитые не то вандалами, не то взрывами стёкла — на панораму нескольких кварталов у станции, — Фриц замерла. Отличие всех готэмских бед заключалось в их обратимости: по улицам расползались сбежавшие из подпольной лаборатории мутанты — полицейский департамент возвращал их в «Аркхэм» до нового побега; над городом распылялся вирус, превращающий горожан в сверхсильных неуравновешенных существ, оставляющих за собой смерть и пепелище, — немногим позже изобретался антидот; возникающие ежемесячно новые маньяки и вовсе никого не удивляли — всё равно заканчивали со свинцом в теле на столе коронера или за решёткой в «Блэкгейте»; несколько зданий в квартале взлетало на воздух — через неделю фасады были затянуты строительными лесами. Безумного плана клоуна проклятый город не пережил. Судя по последним официальным отчётам, просроченная взрывчатка — нестабильная и чувствительная к детонации — сработала бескомпромиссно, разрушив несущие опоры двух из трёх основных готэмских мостов, соединяющих город с сушей, Кейн и Браун, и четырёх из шести внутригородских: Уайткросс, Уэстбери, Краунпойнт и Винсефинкель. Искрящиеся обломки вбились метеорным дождём в объекты всей портовой инфраструктуры. В первые мгновения пламя охватило крыши и стены прохудившихся портовых строений в Доках Диксона. Скользя по деревянному настилу причалов и брезенту навесов, оно перекинулось на громоздкие туши пришвартованных сухогрузов, танкеров, круизных лайнеров и патрульных яхт, вступая в разрушительный контакт с древесиной, пластиком обшивок и продуктами нефтепереработки. Хаотично пытающиеся потушить пламя из просроченных огнетушителей и ветхих пожарных шлангов сотрудники ночной вахты и моряки были не в состоянии справиться со стихией. На востоке, у бухты Миллера, рой искрящихся осколков коснулся тысяч складских контейнеров порта Аддамс. Хранящиеся в них сыпучие вещества, текстиль и химикаты вспыхнули одномоментно, распространяясь в клубах удушливого дыма на социальное жильё — возведённое больше ста лет назад из легковоспламеняемых материалов, служащих самой частой причиной готэмских пожаров вместе с паршивой проводкой. Сжирая на своём пути зелень аллей и парков Делового и Алмазных районов, принося разрушения не меньше тридцати процентам территории, стихия угасла только в готэмском сердце — остановленная непоколебимым бетоном и металлом небоскрёбов Даунтауна. Местные и национальные новости открыто спекулировали христианской риторикой, связывая происходящее с воплотившимся пророчествами из библейского «Откровения».

«Град и огонь, смешанные с кровью, пали на землю, и сгорела третья часть деревьев и вся трава зелёная».

От количества заложенного тротила расположенный на островах город затрясло. Распространяясь на закрытые и рабочие линии метро, превращая подземку в самое крупное городское захоронение, разрушая водо-, газо- и электропроводы, пятибалльные землетрясения проложили глубокие трещины на ведущих автомагистралях, поглощая не успевших среагировать водителей и пешеходов в подземные разломы и затапливая бешеным напором из вывернутых наружу труб медленно погружающиеся во мрак кварталы.

«И низверглась глыба, пылающая огнём, в море».

Не выдержав тряски, треснули и шлюзы гидростанции. Уровень воды, искусственно уменьшенный в Готэм-ривер для разработки и застройки острова Аркхэм ещё два столетия назад, медленно сбалансировался, затапливая остров почти на метр. Река поглотила следы бывшей коммуны Филиппы и ангаров, где некогда убийца в противогазе вершила казни, следом накрывая Слаутер Свомп и свалку химических отходов Индиан Хилл. Бурное течение разбило стройные ряды медленно проседающих в почву, разъеденных коррозией и временем бочек, срывая с них крышки и смешиваясь с нездорово люминисцирующим в лунном свете содержимым. Когда несколько осколков-факелов упали близ Топей Слотер — с противоестественно-зелёной маслянной плёнкой на поверхности, — пламя стремительно разрослось над водной гладью. Подобно напалму, оно, выбрасывая в атмосферу химический чад, затлело на долгие недели. Часть химикатов, гонимая течением, просочилась из Готэм-ривер в океанские воды — и сотни выброшенных на чёрный от ила песок и причалы оплавившихся, изуродованных рыб уже гнили на следующее утро, раздираемые жадными, но вскоре падающими замертво неподалёку чайками.

«И третья часть вод сделалась полынью».

Всех человеческих и технических ресурсов штата Нью-Джерси было недостаточно, чтобы помочь хотя бы половине из пострадавших горожан. Впрочем, мёртвым в городе грехов пришлось точно лучше, чем живым, — пусть их трупы никогда не эвакуировали, а их утилизацией занимались оставшиеся в Готэме преступники — во избежание антисанитарии. Массовая эвакуация заняла сорок восемь часов и, несмотря на попытки комиссара Гордона договориться с генералом Уэйдом, изначально посланным решить ситуацию с террористической атакой на дирижабль и извлечением с борта баллонов с газом Крейна, федералы были бескомпромиссны, и по истечении двух суток военные, обеспечившие наземную, водную и воздушную эвакуацию жителей на пригнанных со всего штата судах, подорвали последний мост. Причин на то у армейских было достаточно: экологические — из-за возгорания свалки «Индиан Хилл» и других складов отходов с последующими радиоактивными и токсичными выбросами в атмосферу, утечкой химикатов из разрушенных предприятий «Уэйн Энтерпрайзес»; экономические — восстановление всей инфраструктуры было в десятки раз дороже, чем приюты для готэмских беженцев; и, в особенности, социальные: так общественности пришлось бы открыть информацию о существовании металюдей, которая всё ещё замалчивалась и строго цензурировалась. После выполнения приказа генерал предоставил комиссару Гордону и каждому в полицейском департаменте выбор: эвакуироваться на частных вертолётах или остаться, потеряв гражданский статус. Все до единого члены полицейского департамента выбрали стать на защиту Готэма: уже на тот момент было очевидно, что, кроме злодеев, на руинах города осталось несколько десятков тысяч гражданских. Часть из них кому-то нужно было защищать. Спрыгнув с перрона на шпалы, затопленные водой из-за отключенной системы осушения, Фриц прошла более ста шагов в кромешной темноте с насквозь мокрыми по икры ногами, ощупывая ладонью стены тоннеля, до третьей по счёту винтовой лестницы, ведущей в обширные технические помещения у связного узла метро. Если собиратели и обнесли все подсобки на платформе, их знания об устройстве станций наверняка были ограничены, и тут Фриц не ошиблась. Внутри диспетчерской стоял идеальный порядок, передвигаясь по которому аналогично наощупь, она натолкнулась пальцами на одной из металлических поверхностей на рабочий фонарь. Выхватив ослепляющим лучом серость стен и металл десятков электрических щитков с пультами управления вдоль них, Фриц вышла в коридор о шести дверях, обтянутый трубами теплопровода и толстыми электрокабелями. Из всех дверей поддались только три: одна вела в подсобку, другая — в тупик с инженерными вентилями и проводами, третья — в раздевалку. В подсобке пахло бытовой химией, от которой, частично вытекшей из бутылей под давлением и от сырости, буквально валились полки. Некоторые химикаты можно было смешать для производства смертельных газов и самодельных взрывкомплектов — при особом усердии, оборудовании и времени, которого у неё пока не было. В металлическом шкафу, закрытом на ржавую щеколду, Фриц нашла нечто куда более практичное: старую аптечку, несколько нераспечатанных пачек влажных салфеток и почти полный литр антисептика. Раздевалка с рядами шкафчиков вдоль стен и широкой лавкой посередине оказалась просторнее. Фриц закрепила фонарь на лавке так, чтобы луч уходил в потолок, сняла со стены огнетушитель и принялась сбивать замки. После каждого удара, отзывающимся гулким гулом, она замирала, прислушиваясь, после чего продолжала, пока не сбила все. Ей повезло прийти сюда до банд более смышлёных мародёров: внутри шкафчиков нашлось несколько долговечных налобных фонариков, рабочие костюмы, носки и чистое мужское бельё с полотенцами, влагостойкая обувь, сменные батарейки, пустые термосы и фляги с алкоголем, батончики, сигареты с зажигалками, дезодоранты, кусачки, раскладные канцелярские и более подходящие для концепции самообороны ножи, несколько книг, два карманных радио, ключи от технических помещений и даже респиратор. Среди жизненно важных вещей были и те, что больше никогда не понадобятся их владельцам: семейные фотографии, проездные, презервативы, смятые чеки, мелкие наличные. Вытерев промокшие ноги насухо чужим полотенцем, Фриц переоделась в такую же чужую тёплую плотную униформу с логотипом готэмского метрополитена и, распределив часть найденного по карманам, а часть забросив в самый крепкий и вместительный из найденных рюкзаков, села на лавочку, приглушила фонарь, достала сигарету из пачки и наконец закурила в кромешной темноте. Ей стоило убираться отсюда как можно быстрее: шум от ударов огнетушителем вездесущее эхо разнесло на ближайшие станции, а Пингвин точно уже пустил по её следу ищеек. Но, пока сигарета медленно тлела меж её растрескавшихся посиневших губ, она наслаждалась моментом отчуждённого вакуумного спокойствия. Моментом свободы, обещанной ей некогда «мальчиком-зонтиком» на основании чего-то большего, чем договор, скреплённого кровью из его ладони, проткнутой её клинком в безликом кафе на окраине Ист-Энда. Теперь это казалось Фриц почти комичным. Докурив, она потушила сигарету о лавку, спрятала окурок в пачку и, просидев ещё немного в полной тишине и темноте, слушая замедленный рваный ритм собственного сердца, неожиданно вспомнила про их с Зеро совместный визит к Филиппе и слова хакера:       «— …Устройство, которое вызывает сейсмическую активность. Землетрясения, цунами, любой катаклизм. Доказать применение невозможно. Можно стереть с карты целый город — никто даже не узнает. Я скопировала проект, когда отец работал над ним в «дочке» «Куин Индастриз», типа ваших «Индиан Хилл». «Юнидак», они занимались всякими экологическими проектами…» Бесспорно, какими бы губительными ни были самодельные бомбы, они вели только к локальным разрушениям. Вывернутый наизнанку город был следствием чего-то куда более пугающего. Именно эти мысли сподвигли её напоследок достать карманное радио, развернуть антенну, включить и частота за частотой прокрутить колёсико переключения радиоволны. Ничего. Выключив и спрятав радио до более удачного момента, Фриц поднялась и, борясь с непрекращающимся головокружением, вернулась в противную влажность тоннеля, соединяющего «Сити Холл» с «Робинсон Парком» — тем самым, куда доктор не рекомендовал соваться ввиду повышенного уровня радиации. Именно там находилась одна из закрытых веток метро — жёлтая, соединяющая текущую зелёную ветку метро с фиолетовой, — проходящая, преимущественно, через деловые кварталы к бухте Миллера. Полувеком ранее все «жёлтые» станции законсервировали, поскольку уровень преступлений — от краж до убийств — приходился на восемь из десяти пассажиров. Судьба ветки и кварталов, через которые она проходила, поразительно напоминала историю «Прюитт-Айгоу» — доступного социального жилья, превратившегося в самое опасное гетто страны всего за двадцать лет, и аналогично с этим проектом ветку вычеркнули из истории города. Вторая половина пути к «Робинсон Парку» постепенно видоизменилась: поначалу Фриц подумала, что ей привиделись гибкие лозы или корневища кустарников вместо трещин на стенах, но, кратко подсветив повторяющийся паттерн приглушённым ладонью фонарным лучом, она с удивлением обнаружила, что весь тоннель действительно обвит сеткой густой растительности. Гибкие не то лозы, не то ветви выглядели болезненными и мёртвыми поначалу, прибавляя в сочности и толщине, чем ближе киллер подходила к платформе станции. На некоторых из них набухали узловатые бутоны, и, когда один из них лопнул, испуская под давлением облако зелёных спор менее, чем в метре, Фриц впопыхах закрыла лицо респиратором, а лицо по лоб капюшоном рабочей куртки и ускорила шаг. Чуть поодаль она выхватила фонарём очертания двух мужских тел, оплетённых лозами. Те, с пролезшими в глаза и глотки мясистыми стеблями, казалось, ещё дышали. В нескольких сотнях метров от платформы, полностью затянутой живыми, подвижными кустарниками, Фриц оказалась в разворотной камере: тоннель расширился в несколько раз и раздвоился. На месте схождения двух параллельных путей веером и круговыми петлями, меж которых собрались лужи машинного масла и конденсата, стоял опустевший вагон метро. Над ним завис технический настил на шасси с брошенным оборудованием и опрокинутым ведром с краской, стекающей застывшими потёками на маслянистые шпалы. Направившись к вагону поезда — на первый взгляд мутировавшая фауна здесь отсутствовала, — Фриц совершенно не заметила, как живая, плотная, гибкая ветвь мгновенно догнала её по полу, обвилась вокруг её лодыжки до колена и, потянув, подняла в воздух вверх ногами. Пронеся киллера по воздуху над рельсами, ветвь швырнула её на шпалы, затем подняла снова — и так трижды, чтобы притянуть ближе к живой изгороди с такими же живыми смертниками. В движении ошалевшая от подобного контакта Фриц выхватила из нагрудного кармана раскладной нож, вскинула пружину большим пальцем и почти наугад, извернувшись, вбила в ветвь. Та рефлекторно расплелась, отпуская Фриц, и киллер грохнулась на мокрый пол, ударившись затылком — ровно в том месте, где паутиной проходили швы. Вместо боли она ощутила электрический разряд, ползущий от затылка к лобной доле, и на мгновение перед глазами всё замерцало.       «— Да ладно, эта тварь выдержит всю тысячу» Ветвь попыталась врезаться ей в грудь, резко остановившись. Когда киллер распахнула глаза, то увидела собственную левую руку, сжимающую с нечеловеческой силой ветвь, с такой же нечеловеческой силой ей сопротивляющуюся.       — Какого х… Подхватывая правой рукой вылетевший во время падения из ладони нож, Фриц стала наносить ветви удар за ударом — из лопнувшего стебля засочился розовый сок, а затем одна из пробоин деформировались, от неё отделился ещё один отросток и, мгновенно вырастив и взорвав ярким цветком одну из почек у кончика, обдал Фриц облаком изумрудных спор. Она уже знала одну готэмскую преступницу, распыляющую феромоны в прошлом.       — Фрицци. Чего такой хмурый?       — Я не хмурый.       — Как тебе вечеринка?       — Как обычно.       — Мы с Бриджит достали проектор. Хотели завтра устроить вечер старых ужастиков. Присоединяйся.       — Не в этот раз. У меня работа.       — Ну ты и зануда, всегда одно и то же. Одна работа, никакого веселья. Споры осели на респираторе. Воспользовавшись секундным замешательством со стороны отпрянувшего ожившего кустарника — если у того и было сознание или автономность, оно ожидало иной реакции от Фриц и, очевидно, было слепым, ориентируясь на движение или запах, — она подскочила и бросилась бежать обратно к настилу. Левая рука не подавала больше ни признаков жизни, ни самостоятельности. Буквально в полутора метрах от настила Фриц заметила ржавый металлический «карман» между двух рельсов, обведённый тусклой жёлтой эмалью, — сервисный жёлоб под рельсами, предназначенный для протяжки электрокабелей, единственное ближайшее укрытие. Расчистив ногами технический мусор на крышке, Фриц просунула пальцы в рукоятку и потянула на себя что есть силы. Короб заскрипел, дёрнулся — и чуть сдвинулся, выпуская наружу едкий запах старой электроизоляции и тёплой сырости. Фриц нырнула внутрь и успела закрыть за собой крышку короба, вцепившись в перекладину рукояти со внутренней стороны, прежде чем уже несколько жаждущих её плоти ветвей успели проникнуть вслед за ней. Удары по крышке, медленно прогибающие металл, сыпались не меньше пяти минут, пока не перешли за медленное скольжение в попытке найти вход, а после и вовсе затихли. Бесчисленное количество мгновений спустя Фриц отпустила перекладину, сложила и спрятала нож обратно в нагрудный карман, достала фонарь, несколько раз встряхнув, прежде чем тот выхватил медленно тускнеющим лучом десятки остывших электрокабелей. Часть из них была грубо обрезана и валялась на покрытом тонкой испариной полу: кто-то расширял узкий проход под куда большие, чем её собственные, габариты. Практически сразу жёлоб вывел Фриц к распределительному электрическому щитку, ныне сорванному со стены, за которой темнел искусственно выбитый арматурой проём в каменной кладке. Вымазанная грязью и глиной с промокших ботинок по респиратор, пригнувшись, убийца в противогазе зашла в проём, выхватив фонарём куда более состаренный сухой кирпич арочных потолков и широких колонн — через который с высокой вероятностью она могла выйти к «жёлтой» ветке, хорошо знакомой ей по всем подземным скитаниям до этого. Судя по отсутствию граффити с мусором, этот не тронутый вандалами участок под станцией был заброшен на многие десятилетия. И кто бы ни проложил путь здесь до неё, тот умел передвигаться, не оставляя считываемых следов. На первом километре пешего маршрута Фриц натолкнулась на развилку со следами снятых рельс и потушила фонарь, пряча в карман рабочей куртки. Левая развилка была тускло, естественно освещена: вероятно, часть потолка обвалилась во время взрывов. Оба прохода были намертво заварены массивными решётками, встроенными в каменную кладку. На стене по правую сторону от развилки был вентиляционный жёлоб, в который она всё-таки вскарабкалась с третьей попытки. С одной рукой, во влажных скользящих ботинках некогда простое действие превратилось в настоящую пытку. Свернувшись на полуметровой плоской площадке, она дала глазам привыкнуть к темноте, а изнурённому телу передохнуть прежде, чем продолжить движение: передвигаться без паузы убийца в противогазе больше не могла. Но ощущение от бетона, противно выстуживающего запрелую от сырости кожу сквозь мокрую одежду, постепенно вынудило её собраться с силами и продолжить карабкаться дальше. Она знала, что небольшая камера под углом поднимается вверх и за ней следует более просторный зал, в котором должны были некогда гудеть прогоняющие затхлый воздух вентиляторы и в аналогичных которому Фриц жила месяцами перед и во время скитаний в «Т». Оказавшись внутри, убийца в противогазе выпрямилась, пошатываясь, и включила фонарь, посветив сквозь ржавые, осыпающиеся лопасти вентиляторов, за которыми проступал изрисованный граффити, обвалившийся перрон. Погасив фонарь и повесив на выступ в стене промокшую куртку, Фриц начала наматывать по камере круги, пытаясь согреться, затем вновь достала радио. Раскрыв антенну, она пододвинула ту ближе к вентиляции и включила приёмник. Радио мгновенно захрипело лёгкой джазовой музыкой, какие обычно проигрывали перед началом программы. Через секунду джаз прервался, резко сменяясь дикторским баритоном:

«…Загадка первая: что страшнее войны, губительнее чумы и глупее любого мэра?

Ти-ши-на со стороны нашего правительства.

Вот уже двенадцать суток как нет никаких новостей о плане спасения Готэма. С вами снова я, Загадочник, в эфире первого радио новой Ничьей Земли.

Начнём с погоды. После полуночи прольются долгожданные кислотные дожди. Не забудьте свои плащи времён «сухого закона», респираторы и запасную кожу. Уровень радиации в Робинсон Парке по данным моего скромного счётчика… загадка: «Он больше, чем ноль, меньше, чем эго одной хромоногой птички, поселившейся в Сити Холле, но его достаточно, чтобы на месте каждой отрезанной головы выросло две».

Не волнуйтесь: на страже радиации мисс, как она себя теперь называет, Ядовитый Плющ. В любом случае крайне не рекомендую туда соваться, если вас не интересует судьба удобрения в лианах роковой красотки.

Но хватит о флоре, поговорим о фауне! Токсичные отряды Пугала — да-да, вы не ослышались, у него теперь тоже есть последователи, — по последним слухам заняли туннели у Доков Диксона.

Если вам показалось, что вы видите парад висельников, то вам не показалось — и желательно делать ноги, пока вы не заглянули в лицо своим худшим кошмарам.

А теперь о заморозках. У злополучного моста Тригейт снова минус двадцать по Фаренгейту — локально, что подтверждает слухи, что мистер Фрис расширил подконтрольную зо…»

Трансляция прервалась. Перезагрузив приёмник, сложив и выпрямив антенну, Фриц начала нервно крутить колёсико, пока не уловила секундный фрагмент в прыжке между волнами, после которого эфир снова захлебнулся помехами.       — …Ноль вызывает… ноль… Но этого было достаточно, чтобы пустота в её желудке болезненно съёжилась.