Clasped Hand

      Его колени покраснели и ноют от дискомфорта к тому времени, как он заканчивает избавляться от стейка. Он захлопывает крышку унитаза, нажимает на слив и поднимается на ноги в направлении раковины. В задней части горла остается кислый привкус, который не исчезает, сколько бы раз он ни полоскал горло. Он закрывает кран и вытирает рот полотенцем, после чего возвращается в спальню.       Теперь, когда он опустошил содержимое своего желудка, на него начинает действовать вино, которое он выпил за ужином – то самое, которое он заказал после того, как Дилан… нет, нет, нет, не думай об этом. У него кружится голова, когда он наклоняется, чтобы снять одежду, чуть не застряв в собственных брюках; единственный свет в комнате исходит от луны, проникающей через окно. Он оставляет на себе только боксеры и забирается в кровать, сразу же зарываясь лицом в подушку.       Он остается в таком положении, по ощущениям, целую вечность, дыша через раз из-за того, что его нос и рот погружены в потертую ткань, пока давление на живот не становится невыносимым. Кряхтя, он приподнимается на локте и переворачивается на спину, практически моментально жалея об этом, потому что потолок перед ним плывет. В уголках глаз все на секунду темнеет, но он впивается пальцами в простынь, отчаянно пытаясь удержаться в реальности.       Он должен поспать – и прекрасно об этом знает, спасибо – но он боится закрыть глаза. Каждый раз, когда он это делает, он видит, как вены пожилой женщины темнеют, когда жизнь покидает ее тело; видит мужчину с размазанным по лицу кексом и пулевым отверстием в голове. Видит кровь на своих руках, кровь на рубашке – кровь повсюду.       Ты жалок, — говорит какой-то голос.       Стивен моргает, моментально выходя из оцепенения. Первым делом он думает, что просто забыл выключить телевизор. Но нет, возникает мысль где-то на задворках пьяного сознания – он избавился от этого хлама пару месяцев назад. После того, как прочитал статью в Гардиан или Дейли Мейл о том, что электромагнитные волны, излучаемые телевизором, вредны для мозга и могут вызвать мутации или генетические…       Только не снова, — последовало за многострадальным вздохом.       Он рывком возвращается в реальность, на этот раз более трезвый и бодрый. Этот голос. Он узнает его: глубокий, саркастичный, грубый. Тот самый, который преследовал его в Альпах, называл червем и идиотом. Воспоминание вызывает волну тошноты, захлестывающую его с головой. Нет, не воспоминание, это был сон. Сон, уверяет он себя. Он проснулся сразу после этого в своей постели, фиксатор был плотно обмотан вокруг его лодыжки, песок вокруг кровати нетронут, скотч на двери цел…       Значит, ты все еще отрицаешь это… Идиот.       Желудок Стивена сводит внезапной судорогой, желчь подступает к горлу. Он крепко стискивает челюсти и тяжело дышит через нос, сглатывая несколько раз подряд, желая, чтобы тошнота утихла. Когда он думает, что все снова под контролем, то медленно расслабляет челюсть. Он слабо шевелит губами, пытаясь заставить свой язык помочь в озвучивании слов.       — Ты ненастоящий, — говорит он так уверенно, как только может. — Ничего из этого… ненастоящее.       В ответ голос мрачно усмехается, посылая холодок по его спине.       О, поверь, я такой же настоящий, как луна в небе.       — Нет, нет, — возражает Стивен, отрывая руки от простыней, и так сильно трет глаза, что мир перед ним взрывается сотнями разноцветных точек. — Т-ты врешь. Это был сон. Когда я проснулся, я был здесь. В своей постели. Ничего из этого не было настоящим.       А как же два пропущенных…       — У меня расстройство сна, — выдавливает он в перерывах между попытками восстановить дыхание, — иногда я не могу отличить свою жизнь наяву от снов. Иногда я что-то забываю. Моя память уже не та, что прежде.       Понимаю. Очень удобно.       — Боже, — стонет он. Что с ним не так? Почему он все портит? Это должно было быть его первое свидание за несколько месяцев. Дилан была так рада пойти с ним в ресторан. Она улыбнулась ему так, как будто он чего-то стоил, будто он был чем-то большим, чем просто Стивеном-продавцом-сувениров.       Слезы подступают к его горлу. Он хочет заползти куда-нибудь, где его никто не найдет, и остаться там навсегда, уволиться с работы только для того, чтобы больше никогда не смотреть ей в глаза. Ее едкий голос все еще звучит в его голове: Да, я съела стейк сама, спасибо. Почему он ничего не сказал? Он должен был хотя бы попытаться объясниться.       А теперь она, вероятно, думала, что он просто унылый кусок дерьма.       Она тебе не нужна. Разве ты не знал? Женщины только отвлекают.       Влажный смешок вырывается из его горла, прежде чем он злобно стискивает челюсти.       — Убирайся из моей головы, — рычит он сквозь зубы.       Тебя ждут дела поважнее. Гораздо важнее.       — Какие еще дела? — спрашивает он, хотя ему на это совершенно наплевать. Он сошел с ума – это уже практически диагноз. Мало того, что у него расстройства сна, теперь к нему добавилось и расстройство личности. Может быть, это случилось еще в его детстве, сработал своеобразный механизм преодоления всех его психологических травм. Виноваты ли в этом издевательства? Или это было последствием сильной родительской привязанности на протяжении всей жизни? Повлияла ли на это смерть его любимой черепашки? Или тот случай с соседом…       Борьба со злом и восстановление справедливости в этом мире.       Стивен уже забыл свой вопрос, но слово справедливость прорывается сквозь туман размышлений. Он думает о мужчине, похожем на главу культа, который шел по маленькой немецкой деревушке с крокодиловой тростью и татуировкой в виде весов на руке. Он вел себя как бог, воскресший мессия; будто у него было право решать, кому жить, а кому умереть.       Тебе понадобится много сил для того, что грядет дальше, — продолжает голос, но тише, словно уже знает, что одержал победу в этом разговоре. — А до тех пор ты должен научиться справляться со своими человеческими потребностями… в одиночку.       Стивен опускает руки на простыни и в замешательстве пялится в потолок. Затем он в полной мере осознает сказанное и издает сдавленный смешок.       — Боже, я точно сплю. Это абсолютно нелепо.       Только идиот будет смеяться над решением.       — Ты имеешь в виду именно то, о чем я думаю? Решение всех моих проблем это простая дрочка?       Следом идет длинная пауза, во время которой Стивен слышит только тиканье часов вдалеке. После чего голос, лишенный прежнего сарказма, объявляет четко и заключительно:       Да.       Он растерянно двигает челюстью влево-вправо, потеряв дар речи. Этот дурацкий совет вызывает у него возмущение, даже немного злит, хотя его член, похоже, не разделяет его мнение, уже затвердев при мысли о хорошем сеансе мастурбации.       Расслабься и отдай свое тело.       Это заставляет его помрачнеть.       — Как я могу расслабиться, когда вся моя жизнь… — он запинается, потому что невидимая сила поднимает его правую руку в воздух – прямо у него на глазах. — Что за черт?       Позволь Марку научить тебя…       Его рука, словно у нее появился собственный разум, опускается на шею и скользит вниз по груди, минуя дрожащий живот.       — Как ты это делаешь? Как… — она забирается под пояс его боксеров. — Что? Я не понимаю… Боже, — и выбивает из него резкий стон, когда обвивается вокруг его члена.       Он крепко зажмуривается, не в силах контролировать себя, потому что не прикасался к себе таким образом месяцами, слишком боясь погрузиться в посторгазмическое блаженство и глубокий сон. Все его тело дрожит от медленного скольжения ладони, пальцы ног подгибаются от удовольствия. Он делает это с собой своей рукой, но почему-то это ощущается совсем по-другому, намного лучше.       Рука ласкает его целую длинную минуту: его пальцы словно обволакивает расплавленное горячее железо, но не причиняет вреда, а только направляет его движения. Это длится ровно до тех пор, пока кожа Стивена не начинает покалывать, пока острое осознание окружающего мира не проникает в его чувства. Он резко открывает глаза, оглядываясь по сторонам, и у него перехватывает дыхание, когда он… Над ним возвышается темная фигура – невесомое тело, колени которого расположены по обе стороны от его бедер, а пальцы сжаты вокруг руки Стивена, и это… это он.       Но не совсем. Это он, но не он. Глаза Стивена блуждают по четко очерченным мышцам, блестящему от пота кадыку, острому углу челюсти. В отличие от его потрепанных боксеров, двойник носит черные брифы, обтягивающие его бедра, словно вторая кожа. А еще у него чертовски решительное выражение лица.       Именно так бы выглядел Стивен, если бы был более уверенным, более напористым.       — Кто ты? — выдыхает он, но Марк не отвечает. Он продолжает пристально смотреть на Стивена, в его темных глазах отражается лунный свет. Очертания его плеч сливаются с тенями.       Он контролирует темп: чередует быстрые и легкие движения, сильные и медленные, практически доводя его до края, прежде чем начать все с начала. Дыхание Стивена сбивается при плавном движении к основанию члена. Это невероятно, и совершенно не сравнится с его прежней возней перед сном. Это тщательно спланировано и вымерено, будто Марк с высокой точностью оценивает, что ему следует делать дальше, чтобы максимизировать его удовольствие.       Бестелесный голос затих, и теперь единственные звуки в комнате – это шуршащие боксеры и шлепки кожи о кожу. Ладонь проводит по кончику члена, собирая предсемя, и одним движением распределяет его по всей длине, и Стивен, наконец, издает стон.       Он хочет приподняться и схватить руку, но боится, что в его хватке останется лишь воздух. Боится обнаружить, что все это только в его голове. Поэтому он комкает в своих пальцах измятую простынь и дрожит от приближающегося оргазма, который грозится захлестнуть его. Он близко, очень близко, но не уверен, разрешено ли ему кончить – он прикусывает язык, отчаянно желая попросить этого.       Глаза Марка темнеют от его послушания. Он наклоняется вперед, его широкие плечи закрывают весь обзор, кончик его языка медленно проходится по его нижней губе.       — Сейчас, — приказывает он грубым голосом.       Одновременно с этим рука крепко сжимает его член, и Стивен воспринимает это как разрешение. Он упирается ногами в матрас, дергает бедрами пару раз и с низким стоном кончает так сильно, что все перед ним окрашивается в ослепительно белый цвет.       Оправляясь от оргазма, он тяжело дышит, будто пробежал марафон. Его тело крупно дрожит, как осиновый лист.       А теперь спи.       Впервые в жизни он не сопротивляется. Он блаженно растекается по постели и погружается в мирный сон.