Зубы

Это началось тогда, когда мне было два месяца. Отец был стоматологом, мать — домохозяйкой. Отец давно хотел подняться до сигмы, но у него не выходило, так что приёмы часто происходили прямо в нашей комнате, соединенной коридором с общей кухней и ещё тремя комнатами соседей. Они, другие, незнакомые мне тау, а порой даже омеги, приходили к отцу, и он делал что-то, нависая над ними на импровизированном стоматологическом кресле — старом кресле, наклоненном и держащемся на куче коробок. Он работал на какую-то больницу, разрешившую ему делать приёмы дома но она забирала почти все деньги, оставляя ошмётки кредитов нашей семье, моей матери, моему отцу, моим двум сёстрам и брату. Нас было…много. Это единственное внятное воспоминание моего детства: ощущение «слишком», как я его тогда называл, не зная, как иначе объяснить, что мне душно, тесно, что меня раздражают все вокруг и что я хочу свою собственную кровать, а не диван, на котором помещались все, кроме отца. Он всегда спал один на своём кресле. Во сне я видел, как над ним наклонялась фигура и орудовала большим ножом, жужжащей палочкой и изогнутым крюком, осушающим рот до ощущения бесконечной жажды, смешанной с невозможностью сделать хоть что-то, чтобы восполнить свою нужду. Это началось тогда, когда у меня начали рано резаться зубы. Я не знал, что с ними делать. Точнее с ним. Он был всего один, но даже в одиночку создавал множество проблем. Я грыз всё: грудь матери, стол, стулья, диван и кресло, я сгрызал все письма и документы, которые попадались мне на пути. Я разодрал собственную одежду, и мне не дали другой. Я до сих пор точно не знаю, почему я родился с тем яростным желанием сожрать всё, вокруг меня, впрочем, догадываюсь, что дело было в «слишком». Я просто хотел освободить место под себя, но ничем хорошим это не заканчивалось. Мать попросила отца сделать что-то с моей дурной привычкой. В конце концов, он ведь связал свою жизнь с зубами, а, значит, он мог. Но на самом деле, оглядываясь сейчас на прошлое, я понимаю, что он был не менее растерян, чем она. Поначалу он пытался дать мне грызть что-то определенное, какую-то ненужную вещь, хотя у нас всё было нужным. Я сгрыз все коробки от металлических палочек и шприцов, я уничтожил мамины цветы. Они были единственной радостью в её жизни, но даже тогда она лишь кричала и срывалась на кого угодно, но не на меня. Это не было крайним моим поступком. Это началось тогда, когда я стал кусать своих сестёр и брата. Наверное, я решил, что если я не смогу избавиться от вещей, то надо избавляться от «ненужных» членов семьи. Мама и папа меня кормили и обнимали, а сёстры и брат били и отбирали еду. Я решил, что будет лучше без них. Они все тоже были малы, так что я сумел искусать каждого, кого-то даже до крови. Да и без крови всё равно было больно, ведь во мне было столько желания освободить место и успокоить себя, что я не знал, куда девать его. Мама…пришла раньше. Мать, теперь я привык звать её так, схватила отцовские щипцы и избавилась от проблемы, как избавляются от застрявших в коже клещей. Мой зуб застрял в дёснах, он мучил и меня и всех вокруг, так что я вполне понимаю, почему она так сделала. Может я и сам хотел от него избавиться, когда грыз твёрдые вещи, может я пытался сломать его. Просто не мог вырвать, не мог причинить себе боль таким очевидным даже для моего малолетнего разума способом. Но вот что ещё примечательно в той давней ситуации: ощущение мяса, прогибающегося под зубами, мне понравилось. Плоть не была похожа ни на дерево, ни на железо, ни на ткань, ни на самый дешёвый наполнитель из рвущейся подкладки. Она была идеально мягкой и в то же время достаточно жесткой, чтобы не стать неинтересной. То есть, ещё тогда я понял, что мясо — мой идеальный выбор, что, пока я не попробую его снова, я не сумею успокоиться. Наверное тогда я и решил, что мясо станет смыслом моей жизни. Что зубы станут смыслом жизни не только моего отца. Они, конечно, стали расти снова, пока рос я. Мать не стала с ними бороться и позволила мне вырастить много жёлто-белых зубов, заполонивших мой рот, вдруг ставших «слишком». Тогда я стал сам вырывать их. В возрасте семи у меня еле хватало зубов: оставалось два-три. Другие дети дразнили меня беззубым стариком, и я не понимал, что это вообще значит, потому что, несмотря на работу моего отца, никогда не смотрел в чужие рты. Это был тот момент, когда я начал действительно наблюдать за окружающим миром, когда понял, что моё прозвище не просто обидное, но может стать пророческим. «Если у меня не будет зубов, то я не смогу есть мясо». — быстро понял я и задался целью заиметь новые. Я выпрашивал у других выпадающие зубы, платя за них кредитами, которые я крал у родителей. Остальные дети сначала дразнили меня, но потом поняли, что деньги — это очень хорошая плата. Я четко высчитал, сколько зубов мне нужно и сколько кредитов я имею, так что платил довольно щедро. Потом отец узнал, что я воровал из его кошелька. Он наказал меня, а когда я сознался, почему я это делал, почему у меня есть коллекция детских зубов, то вдруг перестал злиться и повёл меня к шкафчику у кресла, который он всегда запирал и который вызывал у всех немой интерес. Он открыл его, выдвинул ящик, и я увидел то, о чем никогда не мог бы даже мечтать: целое собрание самых разных, длинных, коротких, крупных, мелких, а самое главное белоснежно белых зубов, отбеленных дорогим порошком, которым всем запрещалось пользоваться, который хранился именно для этих зубов. А потом отец резко захлопнул его и запер, сказал, что мне не надо об этом думать, что эти зубы молочные, а это значит, что скоро вырастут постоянные. Они не будут сами выпадать и останутся со мной на всю жизнь. Он велел мне вернуть зубы и возвратить деньги. Но я не мог. Нет, я спокойно мог попросить деньги назад, факт кражи, несмотря на жуткие побои, немногое изменил в моей логике юного вора, но с зубами расстаться я не мог. Тогда я вспомнил (скорее всего исключительно бессознательно), что я делал в два месяца. И я также вспомнил, как один соседский мальчишка играл на какой-то бестолковой дудке, а ему за это могли подкинуть кредит. «То есть, — подумал я, — людям нравится, когда ты делаешь что-то необычное, за что они могут заплатить?» Это была моя лучшая идея за весь тот беззубый год. Я стал на спор съедать самые разные вещи. Пластиковые линейки, карандаши, куски кукол и лапы плюшевых мишек. Я грыз их, раздирал их, рычал, как солдат с собачьей мордой, а остальным это нравилось. Они теперь называли меня «грызуном», но на это я не обижался. Я ведь и правда был «грызуном». От слова грызть. Это было то, чем я выкупил все свои драгоценные зубы. Нужно ли говорить, что тогда я совсем не смыслил в том, что делаю. То есть, я собирал какие угодно зубы, я не делил их на резцы, клыки, моляры… Даже если бы у меня получилось воткнуть их все в свой рот, то картина была бы просто глупая и бессмысленная, и таким бестолковым набором я добился бы, разве что, ещё более болезненного наказания и насмешек. Это я понял, когда мне исполнилось двенадцать. Отец подарил мне книгу, в которой описывался смысл его жизни: зубы. Там было ещё много чего, а потом я понял, что это был медицинский справочник для детей, но я всё время читал про одни лишь зубы, почти полностью игнорируя остальное содержание. Если быть откровенным, мы праздновали всего одно день рождения на всех, так что тогда мне даже и двенадцати-то не было, а подарок был общим, но, тем не менее, я сумел присвоить себе эти две страницы о зубах, а потом и вовсе их вырвал, носил с собой везде, читал и смотрел, сравнивал рисунки с моими зубами, придя к выводу о том, что я был тем ещё дураком, думая, что соберу цельную челюсть из такой солянки. Но ведь я не должен был останавливаться на достигнутом. К четырнадцати годам я всё чаще стал смотреть в свой рот. Я мог часами просто рассматривать свои зубы, ударять их пальцами, трогать и катать по ним кончиком языка, пытаясь собрать как можно больше ощущений. Мне не нравились эти новые зубы. Они выросли давно, но так и не сумели стать лучше, белее, крепче. Отец говорил, что это конец, что иначе уже не будет и всё, что я могу, это тщательно о них заботиться. Но я не хотел заботить о неидеальных зубах. Я хотел убрать их, как сделал это с молочными. Но я не мог действовать прямо так, без подготовки. Моей коллекции было недостаточно, белые зубы были под замком и строжайшим запретом, а мне хотелось оставить возможность есть мясо. Оно было единственным, что меня радовало. Когда я вкушал его, когда разбирал на прожилки, когда грыз кости, я ощущал себя не просто очередным номером, но чем-то воистину большим. Не альфой, не гаммой, даже не сигмой…кем-то, кто был главнее их всех. Тогда я не знал, какое слово крутится у меня на языке, но я был уверен, что ради него я должен жить. Я обязан найти себе новые зубы. Всё изменилось, когда я обнаружил в школьной библиотеке запись о том, какие зубы у животных. Возможно были: в нынешних реалиях мутаций и пороков, неудивительно, что от нормальных зверей, птиц и рыб у нас остались одни лишь уродцы, порой неспособные жить и размножаться. Но когда я узнал, чем были оснащены их рты, то был поражён. Это не было тем идеалом, который я искал, но я вдруг понял, что я могу собрать себе этот идеал. Тогда мне было шестнадцать, и мне пора было служить Республике, но всё, о чем я мог тогда думать, была моя коллекция зубов, которую я был просто обязан расширить. Стоит также отметить, что я не остановился на том сборе зубов за украденные деньги. В школе я обнаружил, что зубы активно падают с тех, кому их выбивают. Моя следующая судьба была предопределена, и я стал лучшим бойцом во всей школе. Вкупе с моей молчаливостью и отрешенным взглядом я стал грозой абсолютно всех сверстников, а те, кто ко мне лез, тут же отдавали мне пару-тройку своих зубов. Худшим ударом для меня стала потеря одного моего неидеального зуба. Казалось бы, я не должен был по нему горевать, но почему-то я страдал ещё месяц, отчаянно сталкивая его с пустующей ямкой в дёснах. Потом я успокоил себя мыслью о том, что скоро мне не понадобится ни один из них. Да и мясо есть всё ещё было возможно. Грубой силой я получил следующую партию зубов, на сей раз не человеческих. Животных было мало, они и правда по большей части были мутантами, а каждый их приход так возбуждал окружающих, что они тут же пугали этих глупых созданий. Я понял, что так ничего не добьюсь, и стал бегать по ночам, сбегать с постов и посреди занятий, лишь бы поставить несколько ловушек, которые я научился мастерить ещё заранее именно ради этого. Мне редко везло, но, когда это происходило, я тщательно выдергивал каждый зуб, а потом жарил добытое мясо и вгрызался в него, как это делала одна зверюга, которую я заметил однажды в лесу. Я наблюдал целый час за тем, как она ела убитую тушу, как кровь покрывала её мех, и как две челюсти деформированной морды рвали мясо, пытаясь заглотить как можно больше. Я собрал очень много зубов. Часть охотой, часть драками. Меня считали жутким и странным, но я никогда не смотрел на них. Только в их рты. Один раз я схватил девчонку, чтобы посмотреть повнимательнее на её беленькие резцы, из-за чего меня стали звать извращенцем. Наверное…наверное я и есть извращенец. То есть, мне нравится то, что большинство оценить не могут. В этом я уникален. В этом я «больше» их. В этом я «слишком». То, что я «слишком» я понял тогда, когда, рассказав о своих стараниях отцу, я не стал для него гордостью. Он вдруг ворвался в мою комнату, нашёл мои зубы и выбросил их всех в мусоропровод. Он сказал, что я ненормальный. Потом рассказал, что я творил в детстве, приказал мне прекратить. Он в одно мгновение лишил меня всего, что я копил все эти годы. То, что я честно заработал. Своими руками. Я очень хотел лишить его каждого зуба, но я сдержался тогда. Я кинулся спасать свою коллекцию, и на этот раз спрятал её ещё глубже, где никто не мог бы её отыскать. Я забросил все зубы в мешочек и стал носить его во рту. Всё равно я его редко открывал, а когда ел, то незаметно прятал в рукав своей рубашки. Зубы всегда были при мне, они уже были у меня во рту. Это было волшебное ощущение. Но я знал, что моя миссия ещё не окончена. Когда мне исполнилось восемнадцать, я закончил службу, а учиться пошёл в местный университет в родном городе. Я не изменил своим привычкам, но теперь я мог не только выбивать людям зубы. Я внезапно обнаружил новую страсть: политику. Разговоры про способы увеличения населения и выяснение отношений альф стали для меня чуть ли не смыслом всей жизни. Моя идея идеальной челюсти отошла на второй план, уступив место жарким спорам. Я наконец-то начал говорить, а зубы теперь прятал под досочкой под своей кроватью. И совсем редко их доставал, почти никогда и не трогал, перебирал в руке. Люди стали тянуться ко мне, а я — к ним. Я решил быть политиком. Я решил приблизиться к бетам, может даже стать одним. Весь этот новый мир поражал меня. Я словно спал, и это был самый прекрасный сон, который я когда-либо видел. А потом я проснулся. Это было случайностью. Абсолютной. Так я думал тогда. Мне было двадцать два, это была очередная пьянка, на которой я был в центре внимания. Я нравился всем. И все привлекали меня. Девушки, парни — я не разбирал вкуса напитков, как не разбирал тех, кого трогал. Тогда было так хорошо, что утреннее пробуждение ударило непосильной кувалдой последствий. И худшим было далеко не похмелье. Далеко…не оно. Её неподвижное тело истекало кровью минимум полночи, она засохла и впиталась в простыни. Все ещё спали, а я лежал кровати с охладевшим трупом, искусанным буквально везде. Лицо, тело, руки и ноги… Рядом лежали её уши, под кроватью несколько пальцев, а глаз и вовсе не было. Тогда я понял, что ощущаю какой-то странный предмет внутри своего рта, какую-то плёнку, а когда вынул осознал, что я выгрыз её глаза. И всё это время я лежал рядом, обнимал её, я спал с вкусом свежего мяса у себя на языке. Я опустился на колени и вынул мешочек с зубами, высыпал их себе на ладонь. «Это они, — твёрдо решил я, сотрясаясь от страха и вины, — Я им изменил, я променял их на общество и учебу, я забыл смысл своей жизни, и они меня наказали. Я же должен был создать идеал…но что я натворил?» Пока никто не проснулся, я спрятал тело в мешке для мусора, спрятал и его, содрал туда же все простыни и заменил их, вытер пол и провёл очень пугающие часы за стиркой одежды, что, конечно же, закончилось ничем. Просто так кровь ниоткуда не собиралась сходить, кроме моей кожи. Я сжёг все улики, какие смог. Я вернулся в кровать и лёг, закрыв глаза. На часах тогда было двенадцать часов и три минуты. Все до сих пор спали. С тех пор я не смею забывать о том, что для меня важнее всего на свете. Мои зубы. Проверяли, кажется, весь университет. Выяснили, что я и моя компания последние были с этой до сих пор неизвестной мне по имени девушкой. Но сколько меня не допрашивали, они ничего не могли вытянуть. Я слишком умело владел языком, я не давал им и шанса меня заподозрить. Мою репутацию подкрепляли все остальные. Я обладал авторитетом. Убийцу Тридцать-Второй так и не нашли. Когда мне исполнилось двадцать пять лет, я давно уже покинул университет и стал работать в газете, писать там политические статьи. Я был успешным человеком, пусть и снова стал тихим и мало разговаривал вслух, не пытался принимать участие в спорах, предпочитая быстро закрывать темы. Я не позволял себе увлекаться чем-то другим. Я был сосредоточен на зубах. В моей квартире я не мог заниматься тем, чем хотелось бы из-за постоянной слежки. Тогда я стал арендовать помещения без камер у одного тау, который часто пускал к себе и омег, и тех, кто просто хотел отдохнуть в полном одиночестве. Я платил ему больше остальных за то, чтобы моя комната всегда оставалась нетронутой, чтобы в неё никто не заходил, и чтобы она тщательно охранялась. Последнее мне обеспечили с натяжкой, но в остальном я смог оборудовать себе рабочее место, каждый день пробуя создать свою идеальную челюсть. Я экспериментировал, пытался выбрать самый лучший набор зубов, которые обеспечивали бы мне тот смысл, за которым я гнался всю свою жизнь. И однажды я нашёл. Стоит упомянуть, что все эти годы, с момента, как я закончил университет и до моих секретных опытов с зубами, я писал много статей о «зубном охотнике» — серийном убийце, маньяке, жестоко убивающем своих жертв. Он кусал их, ещё живых, рвал на части, отгрызал пальцы, уши, губы и носы. Но это почему-то не было деталями, на которых всем хотелось сконцентрироваться. Им всем почему-то было интересно то, что каждый до единого зуб жертвы удалялся, причем достаточно аккуратным образом. Если честно, я пытался создать имя покрасивее… «Резчик» или «зверь» звучали бы лучше. Но всем были интересны только зубы. И я…. Я не могу их винить. Когда мне исполнилось тридцать лет, я полностью удалил все свои зубы и создал себе две сменные челюсти. Одна из них с обычными, человеческими зубами, а вторая — идеальная. Клыки от волков, мелкие резцы от кроликов, многие зубы остались человеческими, но были вылеплены так, чтобы быть идеальными. Я увеличил их, уменьшил, заточил и поставил, а когда я надел свои новые зубы, то начал рыдать, потому что я наконец-то добился того, чего я хотел всю свою жизнь. Этот счастливый момент длился недолго. Вскоре они начали искать меня. Я оставил много следов, я был небрежен. Маньяк с животными клыками стал слишком известным, слишком легкомысленным. Они шли по моим пятам, когда я срочно сбегал в блоки омег, захватив с собой только своё оборудование. Они нашли моё убежище, они обыскали мою квартиру, но, когда это произошло, я был уже далеко. Выживать пришлось буквально с нуля. Я, по понятным причинам, ни свою челюсть, ни свою известность не афишировал. Я стал заниматься привычным — бить лица окружающих. Точнее, должников банды мясников, в которой я теперь состоял. У меня были и зубы, и средства к выживанию, так что я не горевал. Очень редко я надевал теперь свои идеальные зубы и грыз мясо, но эти моменты были бесценными. Пока меня не обнаружили. Хуже того — это был наш босс. Он начал говорить о том, что я, оказывается, такой известный маньяк. Ведь это я всех держал в страхе все эти годы и до сих пор ничего не говорил. Я уже думал, что он меня хвалит, но он резко сменил тон, и обнаружилось, что я сожрал его сестру. Ту девушку, которую убил первой. Он стал идти на меня с явно недобрыми намерениями, и я понял это как призыв к действию. Вырывать сухожилия из его шеи было так приятно. Кусать его снова и снова, пока его нож пытался войти в мой бок, но безуспешно. Я оказался быстрее, резче, я сделал с ним всё то, что делал с другими, но в двойной мере. Ошмётки его тела лежали тут и там, летели по воздуху в разные стороны, в тех, кто нас окружал, в его не самых верных мясников. Они не защищали его. Восьмёрка потом скажет мне, что босс им всем давно не нравился. Был слишком нечестным к своим, вёл себя как мудак такой степени, что даже куча преступников стала в нём сомневаться. Они и так ждали момента, чтобы его прибить и дать власть кому-то с силой и мозгами. Я этого, ясное дело, не планировал. Я даже не знал о дурной репутации главаря, особо ни с кем не общаясь. Но вышло как вышло. Когда я отдышался и посмотрел наверх, я увидел руку Восьмёрки и его зловещую улыбку, сопровождаемую судьбоносной для нас всех фразой: — Сделаешь мне такие же зубки, босс?