Сумерки окутывают Москву

Солнце еще не скрывается за океаном горизонта, но уже собирается на покой, луна выглядывает где-то напротив. Сумерки окутывают Москву в середине января, проулки меж главных улиц (можно ли их таковыми назвать?) освещают одинокие фонари, по которым возможно лишь ориентироваться в тупиках, чтобы не стоять в очередной раз, потирая красный от мороза нос, растерянными глазами восклицая вопрос: «и куда?». Только потому что Пешков, собака такая, выбирает места не менее хитровыебаные, чем он сам. Хоть стой, хоть падай, прямо здесь, на месте. Смотря в неожиданно слепящий глаза экран телефона (Авто-яркость всегда барахлит и пора бы уже к этому привыкнуть, отключить), но парень так привычно и тихо ругается себе под нос, прищуривает глаза, что кажется, не собирается ничего менять. Ваня в спешке ведет строку уведомлений вниз чтобы увидеть там одно единственное: «Ну ты там где шляешься, я институт уже окончить успел». И ладно, это смешило первые пару раз, но сейчас только раздражало, потому что опаздывал тут явно не Ваня. Вынужденный набрать наизусть выученный номер телефона Бессмертных, он был готов под землю провалиться от холода. Носок ботинка в ожидании встречается с тонкой корочкой льда на снегу, та крошится на небольшие осколки, подобно стекольному, ювелирному изделию, разлетаясь по заснеженному асфальту. Гудки начинают понемножку вымораживать, как и сам одноклассник, медленно, но уверенно. И это даже не шутки, раз за разом Пешков старается поднасолить Бессмертных: краснеть на людях заставит, да жесты неоднозначные кидает на уроках. Хорошо бы тот говорил прямо, что хочет, так этот хуйлан молчит на вопросы о серьёзности собственных намерений, и дальше поцелуев в щёчку, шутки ради, не заходит. Боится видно, только вот Ванюша очевидных манипуляций из-за собственной агрессии, замечать не хочет. Чем и цепляет Пешкова, ведет себя не так как остальные, не льнет к нему и не плюёт на проблему. Внешними данными тот тоже обделен не был, но это уходило на второй план, куда-то в русло фантазий. Кажется Ваня уже губы начал кусать, да нервничать — кто как не Пешков мог его вокруг пальца обвести, а тот как дурак повелся. «Ужасно» — проносится в голове с последним гудком, а следом вздрагивает весь Ванечка от рук на талии, что были уложены позади. Выдуманный двухметровый амбал, получил не под дых, а прямо в щеку, выкрикивая возмущенное «Эй!» и то ли у Вани со слухом плохо, то ли Сережа объявился. Со слухом проблем не наблюдалось, как и со зрением, когда морда недовольная перед ним вырисовываться начала, да с волосами блондинистыми растрёпанными, Ваня в этом и убедился. А морда хоть и недовольная, но вот глаза сверкающие все выдают, рад Сережа встрече, хоть и такового приветствия ожидать не мог. Потирая покрасневшую от удара щеку, Пешков молча протягивает баночку любимой Ваниной газировки и любимой настолько, что тот душу за нее продаст, только предложи. Но к подарку отнеслись скептически, грубо хватая из рук, и чуть ли не впечатывая в щеку одноклассника. —Идиота кусок, можно же нормально подойти. —Понятие «нормально» очень растяжимое, знаешь, Ванечка. Приторно сладко произносит чужое имя Сережа, себе же усмехаясь, попутно убирая банку газировки от щеки. И этот самый «Ванечка», щек своих розовеющих не прячет, словно девица под венцом, бормочет что-то себе под нос виновато, а Пешков как всегда. —Хуй изо рта вынь, а потом говори. Что ты там мямлишь? —И это словно крючок спускового механизма сорвало. —Ой, слушай, нахуй иди. —Дома отблагодаришь, не парься. К тебе? Бессмертных фыркает, попутно стараясь подковырнуть крышечку железной банки, та шипит, а парень щурится. Будто боится, что ее предварительно взболтали, но Пешков не настолько мразь — аккуратно нес, потому опоздал. По крайне мере, в это хотелось верить. Мороз по коже бежит, газировка далеко не теплая, а фонарь начал мигать, будто сигнализирует о том, что пора бы с места двинуться. Только вот Сережа окстился когда Ваня на пару шагов вперед ушел, не позвал же никак, будто Пешков просто так здесь, газировку курьером доставить. Обругать Ваню всеми матами, которых в словарном запасе хватает, мало. Этим он нравится. Нравится до дрожи в коленях, пока Пешков перед сном его инсту листает. В свете фар и цветных огоньков от гирлянд с окон многоэтажек, этот чертов Ванюша, выглядит невероятно красиво. Так и не обернется ведь ни разу, как дама манерная. Якобы безразлично ему, где там Серёжа, что он там, а в мыслях переживает, не грохнулся ли на льду. Пешков сука та еще хитрющая, идет позади, тихо, на несколько шагов отстает. Даже сейчас умудряется вывести из себя. Не потому что идет за пять километров, а потому что как бы тот тихо не шел, а взгляд пристальный ой как хорошо ощущается. Особенно, если кто-то пялиться столь открыто, даже не предпринимая попыток скрыть свой интерес к шагающему по улице силуэту. Хорошо, был бы это просто интерес, но получить свое: «Что ты там плетешься? Башкой в снег грохнулся?» тоже было бы совсем неплохо. Только вместо этого, замечтавшись, врезался в этот самый «силуэт», на полминуты опешив, испытывает все эмоции, которые только можно: смущение, гнев и восхищение тоже туда входило. Потому что не восхититься глазами-изумрудами, которые смотрят сверху вниз невозможно. —Че с тобой, кудрявый? Плетешься где-то сзади. —А тебя волнует? Лукаво лыбится Сережа, приподнимается на носках, кладет большой палец на подбородок, да щенячьи глазки строит. Видно, с усмешкой, которую как и взгляда пристального скрыть не пытается. А Ваня мечется, растерялся, на что Пешков опаляет его лицо теплым воздухом, усмешливо выдыхает: все никак лицом красивым не налюбуется. От каждого сантиметра тела и взгляда, где-то под сердцем колется. Даже не иглой, а так мягко и царапающе. Наверное сравнение со стекловатой больше подойдет, да не романтично как-то. У Вани пальцы то ли от волнения, то ли от мороза трясутся. Пихнуть от себя Сережу, пока все эти гляделки не затянулись — единственное, что пришло в голову. Только о том, что поскользнуться легче простого, никто не думал. Сережа в ботинках осенних не навернуться, ну никак не мог. Сам бы грохнулся, без вопросов, Бессмертных бы посмеялся даже, но вот утянуть за собой на землю было в классике жанра. Как во всех мелодрамах русских по телевизору. Банка соответственно вылетела из рук, покатилась куда-то дальше по тротуару, Ваню это мало волновало в отличии от лежащего под ним Пешкова, что смотрит на него, да такими хитрющими глазами. Опираясь руками по обе стороны от лица товарища один из пострадавших решает, что валяться посреди улицы идея, не самая лучшая, так еще и хорошая попытка издевнуться. —Соси. Шипит Ваня уже собравшись стартовать с места, но вот Сережу не особо волнуют планы чьи-то. Увалить назад проще простого. И не важно, что это руки по льду разъехались, Сережа чувствует себя победителем. —Может это ты мне отсосёшь, Ванюш? — Уже чуть раздраженно срывается. Скидывая дорогого Ивана с себя, Сережа как-то по-идиотский улыбаясь поднимается первым, отряхивает черную куртку, которая теперь помимо того, что в снегу, еще и в грязи хотя, что, то неприятно, что, то мерзко. Занятой собственной курткой Пешков более ничем вокруг не интересуется, и не заметил как псинка его проворная, зеленоглазая, ускакал куда-то за долю секунды, пятки только сверкают где-то в отдалении улицы. А ноги у Вани длинные, потому бежит быстро, только догоняй со скользкими ботинками, в попытках не задохнуться. Ну а что, пыхтеть как паровоз не надо — было бы это одной причиной —, так еще и воздух ледяной горло обжигает. В мыслях только вопросы о том, как эта шпала бежит так долго (хотя ответы очевидны), когда у самого ноги устают неимоверно, да горло, лицо полыхает. Моргнуть Пешков не успевает, так убегающий в переулок сворачивает, темный еще такой, по хорошему, туда соваться — плохая идея. Да кого это волнует. Цепляясь рукой за угол какого-то здания, в последствии жалеет об этом, потому что неровное покрытие ладонь царапает. В темноту Сережа влетает не сбавляя обороты, только вот через минут пять, понимает: потерял след. Как бы это комично не звучало. Через которое время глаза привыкают к темноте, видимость хоть и стала хуже чем на свету, но не критично, слепым котенком он себя не ощущал. За исключением того, что шпалу двухметровую взглядом уловить не может, вот это заставляет почувствовать себя слепым. Отдышка все еще ощущается режущей болью. Долгих поисков Сережа не выдерживает, от того срывается на крик —Эй! Сдаюсь! Выходи! Каждый раз на выдохе, хрипло, произносится с тяжестью. Зато вот визг срывается с необычайной легкостью. Кто-то высокий, очевидно с зелеными глазами и пшеничными волосами, стискивает в объятиях, Пешков лишь выдыхает. —Псина, ей богу, раздраконишь, потом не успокоишь. —Эй, прекращай. —У тебя руки дрожат, может-таки, к тебе? —Сережа снова смеется. Руки вправду трясутся, и теперь ясно, что от холода. Какой раз за эту прогулку. Ваня устал мерзнуть, а матери, о какое совпадение дома нет. По канонам все тех же Русских сериалов где герои потом страстно «обмениваются слюнями» в квартире одного из. Ваня всегда «фукал» на подобных моментах, в любом фильме. И по сей день его это мало привлекало, до одного момента. Почему-то сейчас, может сосулька на голову ебнула, хотя, вроде нет, а может мозг замерз окончательно. Но губы назойливого Пешкова, которые тот кусает глядя в телефон, в ожидании вердикта Вани. Так сильно притягивают взгляд, доходит мысль о том, что с этим же самым Пешковым, он устроил бы обмен. Мысли о том, что, неужто Сережа своими выходками опидарасил, так и вертятся. Но отрицать красоту кудрявого очень глупо. —Да, ко мне. «Заебись», проносится в мыслях слишком быстро и неосознанно. Челюсти уже замерзли, говорить трудновато. Сережа потом, уже в квартире, помимо взгляда охуевшего, выразит свое удивление. Выразит он похоже не только свое удивление, но и пару вопросов на счет самочувствия приятеля, ибо щеки алые, сравнимые с закатом, не заметит только слепой. —Как расскажу кому, что у любимого Ванечка в гостях побывал, обзавидуются. Любимого, даже не с иронией. Потому что шуточные гонки за ним были первые пол года. Сережа сам себя готов корить за то, что устроил это. Влюбляться было немного не в его компетенции и планах на конкретно, этого человека. Сердечко однако Сереженьку слушать не хотело, потому трепетало от одной мысли о Ванюше под одеялом и не только. Не сказать, что эта самая быстрая и неосознанная любовь Пешкова, нет. Ваня цеплял его собой постепенно и заслуженно, а потому хоть и со скрежетом на душе, Сережа начал осознавать. Только, как бы развязно Сережа не шутил, является ебучим девственником даже не целованным ни разу по серьезному. Признаться в своей симпатии, это что-то за гранью. Ваня тоже хорош, обаятельный и невероятно красивый, девочки не единожды заглядываются на него. Только вот он на них, совсем нет. Зато на Сереженьку Пешкова, бесящего, поглядеть так и хотелось. Да приревновать к одной из девочек, и не потому что она, такая сука, клеится к Сереженьке, а потому что интересы общие разделяет, общается довольно часто. Когда сам Сережа, более подруги в ней не видит. Вот уже Ваня наплел себе их историю любви, где остается позади объектом насмешек. Это ли не повод задуматься о симпатии к объекту раздражения. Видимо нет. Ибо прыснуть пробормотав куда-то себе под нос «Похуй», проще, на много проще, чем признать собственную симпатию. Идут парни молча, каждый о своем, лишь изредка поглядывают друг на друга. Оба заметно сильно замерзли и кажется, устали, хотя, вопрос этот крайне спорный. Улицы тянутся ужасно длинной тропинкой среди многоэтажек. Что-то похожее на слякоть, хотя скорее лужи, хлюпает под ногами. Машины спешно несутся, кто куда, домой, на работу, в гости — это не так важно, как тихий «скулеж» Сережи в какой-то песне, отдающийся гулом в голове. А дальше, как в тумане. Массивная металлическая дверь подъезда неприятно хлопает по ушам, когда закрывается. В помещении явно теплее чем на улице, это несомненно радует. Только вот надпись «Лифт не работает» заставляет покривиться, глядя вверх меж лестничных пролетов. Примерно прикинув, сколько же надо шагать, если Ваня живет хотя бы на пятом этаже, Серёжа вздохнул. Все бы и ничего, да девятый этаж это немного не пятый. Если можно было сказать, что в дороге никто не устал, то сейчас, хотелось только от одного взгляда на дальнейший путь отдохнуть. Пешков нервно лыбится, свешивается на перила и протяжно стонет. —Слушай, я пиздец устал. У тебя вон, ноги длинные, руки сильные. Донесешь? —и глазки щенячьи строит. —Схуя-ли? Тебя поднять-то — это постараться надо. Тот грустно выдыхает театрально укладывая ладонь тыльной стороной на лбу, уводит взгляд в сторону. —Умираю, Ванюш, что ты со мной творишь… И ощущение правда складывается, что сейчас умрет. Только не от усталости, а от того, что ему по ебалу хлопнут за такие выходки. Актерище, больше ничего не скажешь. Ваня смотрит холодно, сверху вниз, складывает пальцы «пистолетиком», и пускает импровизированные выстрелы в сердце Сергея. Сам быстро скрывается с места преступления, стартует вверх по лестничным пролетам. Только звонкий смех слышится где-то сверху. Погоня начинается снова. Тяжел этот путь, да приближает к победе. Пара минут, что ощущается лишь мимолетными отрывками воспоминаний лестницы и тяжёлого дыхания. Оба стоят у двери нужной квартиры. Запыхавшиеся, с розовыми щеками и нервно смеющиеся лишь при взгляде друг другу в глаза. Но загвоздка одна есть, тут плакать надо. у Пешкова ноги дрожат, только не от красоты Ваничкиной, а от насильственных действий в виде забегов. Лампы противно гудят подгоняют Ваню, открыть дверь, хотелось ввалиться и упасть прямо на пороге. Эхом отдается шуршание курток, сбитое дыхание и даже собственные мысли какие-то смешанные. Видимо, только у Пешкова. Потому что Ваня, берет и толкает Сережу в бок заставляя впечататься в стену как пушечное мясо, тихо себе что-то прошептав. —бу-бу-бу —Я тебя на столе трахну, еще раз меня ударишь. Хмурясь бранится Пешков, встречая на себе взгляд хитро прищуренных зеленых глаз, обладатель которых совсем ахуел в край. Но как бы хитро не щурился, бить кудрявого не стал. Мало ли. Чай в кружке водоворотом крутится, когда сахар ложкой мешаешь, и Ваня смотрит в этот водоворот, засматривается, разгребая собственные мысли по полочкам. И ничего такого в мыслях, только пугающие самого себя фантазии холодком по коже бегут. Сережа глаза из телефона поднимает, обеспокоенно на Ваню глядит, бровью ведет, а Ваня краснеет, и это беспокоит. —Ты меня в фантазиях трахаешь или заболел? —Чего? — взгляд мечет в поиске причины такого странного вопроса, и тут же на Серёжу переводит, не понимает. Что побеспокоиться заставило? А идиот этот, лыбится только, не похож Ваня на больного. Блондин со стула приподнимается, и через весь стол губами ко лбу чужому тянется. Особо горячим, за исключением внешнего вида, Ваня не был, а губы в ухмылке все тянутся. Пешков щекой к Ваниной льнет и кончиками пальцев по линии челюсти водит, на нижней на губе укладывает. Ванечку ведет с чего-то, странно так становится и даже не с осознания близости, это скорее смущает. А вот странности в том, что толкнуть или по ебалу довольному хлопнуть, Пешкова не хочется. Сережа почему-то слишком правильно ощущается рядом. —Хм, температуры у тебя вроде нет. Стоило отодвинуться, так как необходимости более в таком тесном контакте не было, а без причины к парню он и без того липнет долго. И Сереженьке нравится, когда Ваня не пихает его и не бьет при малейшей тактильности, смотрит завороженно, словно отыскал в нём острую необходимость находиться рядом. Нравится, до такой степени, что теплом в грудной клетке расплывается, и оседает тягуче внизу живота. От того под землю хочется провалиться, или захлебнуться ебучим чаем. Горячим как кипяток, обжечь горло и понять, что это тепло именно от чая, а не от мягкого взгляда напротив. Обладатель которого сидит и тупит на Сережу, кудри его мысленно перебирает, под толстовку розовую одними пальцами забирается. Плавно опираясь головой о руки Ваня стряхивает челку с глаз, так назойливо прилипшую. —Сереж. —наклоняя голову куда-то в сторону, зовет Ваня. —Да? —Ты хоть целовался? Как по щелчку пальцев Пешков теряет пущую уверенность, однако усмешки неловкой не прячет, тоже подбородком на руке устраивается, взглядом дыру сверлит. —Ну, было дело, а что, Ванюш, самому захотелось? В глазах чертики пляшут, Сережа та еще сучка, а потому глазками из полуопущенных ресниц стреляет, губы чуть ли не сотый раз, за последние пять минут лижет, засматриваясь на искусанные Ванины, что так и поджимает их. От ответа не уходит. —А может и хочу. Кое-как, смущаясь, но ответ последовал. Сережин взгляд такой напористый, что хочется подчиниться прямо тут, как и указывалось, на столе. Да не очень то и удобно будет, твердый, холодный, еще и не особо большой. Почему он вообще об этом задумывается, не важно. Голова забита мыслями о том, как бы ахуенно Пешков смотрелся в свете неоновой подсветки, на кровати, с разбросанными кудрями по подушке. Из сладостных мыслей выводят чужие губы на своих, горячие, влажные и будто вишневые на вкус. Может это так пахнет сам Пешков, на столько, что кажется на вкус вишневый. Глаза норовят закрыться, лишь бы не видеть этого лица, до гнева раздражающего, и до возбуждения привлекательного. Сережа мажет, целует в уголок губ, ведет ниже, ближе к шее, будто избегает чего-то более серьезного. Но вот у Вани совсем другие планы на убегающего от всего самого интересного Пешкова, сжимает подбородок в пальцах, и возвращает к начатому. Кто такой Сережа, чтобы не принять условия игры. Положение не самое удобное. Все, что остается, это опереться руками о стол, хотя те уже слабеют и начинают мелко дрожать под напором веса. Пешков ведет языком меж губ, призывая приоткрыть, берет инициативу в свои руки. Ваня укладывает ладони на Серёжиных щеках, старается все делать прямо как в тех сопливых фильмах. Только вот оба сталкиваются зубами, на что Пешков шипит тихое «блять». Попытка не пытка, и Сережа пытается снова, Ване совсем не страшно, да ресницы дрожат скорее от перевозбужденного состояния. И жаль руки у Сережи совсем не свободны, хочется трогать шею, плечи, волосы, вот Ваня, может себе это позволить, и делает. Сжимает кудри в руках, отчаянно тянет к себе, хотя казалось бы, ближе уже некуда. И все это на столько красочно, приятно и волнующе, что Ваня не сдерживает стона. У Пешкова голова кругом идет, руки трясутся. Не от стонов, а от того, что воздуха не хватает. Единственное правильное решение, это отстраниться под грустный вздох. Стоит ли упоминать, что Ваня сейчас как никогда прекрасен, разнежен, его пунцовые щеки сравнимы с нежно-розовыми закатами летним вечером. Когда нет проблем, и думать хочется только о первой любви, легком ветерке, что так вовремя раздувает локоны. О улыбке, которая расцветает подобно первому подснежнику на чужих губах, и о таких безобидных поцелуях. А пока что, пока зима еще окидывает весь мир, окольцевав в снега, такие теплые поцелуи, настоящее спасение от беспощадных морозов.