О вреде дневного сна

      Райнер пытается уснуть.       Почему он делает это после полудня — история отдельная. Не особо интересная и наполненная скучными, уже рутинными причинами: по ночам Райнер то постоянно просыпается от кошмаров, то не может уснуть из-за тревожных мыслей, то просто с пустой головой вслушивается в сопение Галлиарда на другой половине комнаты, которое на фоне бессонницы кажется оглушительным. Иногда все эти причины переплетаются между собой или сменяют друг друга в течение одной ночи. Из-за постоянного недостатка сна Райнер похож на живого мертвеца — что не особо отличается от его вида в выспавшемся состоянии — и старается хоть как-то компенсировать это урывками дневной дремы.       Райнер пытается уснуть — и Порко решил, что это самое подходящее время, чтобы навести порядок в своем столе. Он выдирает оттуда ящики с чудовищным грохотом, переворачивает; содержимое гремит, шуршит, металлически лязгает, валится на пол и гулко по нему катится. Аккомпанемент у этой инфернальной какофонии — заливистое насвистывание какой-то мелодии, которую Порко явно взял из головы. Выходит у него погано и фальшиво — либо и правда такой тугоухий, либо просто захотел довести Райнера окончательно.       Райнер слишком уставший, чтобы злиться. Он не хочет пререкаться — но очень хочет спать; поэтому набирает в грудь побольше воздуха, поворачивает голову и произносит спокойно:       — Я собирался немного вздремнуть.       — Спать днем — вредно для здоровья.       Порко демонстративно вываливает из ящика чернильницу, и та разбивается с пронзительным звоном. Не то чтобы Райнер ожидал чего-то другого, но попыток наладить с Галлиардом хоть какой-то контакт все равно никогда не оставлял, несмотря на все эти его закидоны.       Просто Порко еще не до конца вырос из своей ребяческой вредности; просто у него действительно есть причины доставать Райнера; просто у него осталась дурацкая привычка задираться при плохом настроении.       — Ты можешь не шуметь? — повторяет Райнер, сохраняя ровный тон голоса.       — А ты можешь мне отсосать?       А еще Порко до сих пор не научился следить за языком.       Подобные «предложения» во всех их вариациях поступают от него регулярно. Больше десяти за последнюю неделю, — после восьми Райнер попросту перестал считать — но почему-то только сейчас злоба наконец до него добирается. Обжигает словно кипятком, мгновенно снимает сонливость; следом подтягивается уж слишком отчетливое желание треснуть Галлиарда по башке одним из ящиков. Ну или еще лучше будет проучить его без драки — так, чтобы он больше не открывал свой грязный рот; Райнер уже чувствует стопами холодный пол, — не заметил даже, как подскочил — делает несколько шагов и выпаливает:       — А давай. Раз уж ты так настойчиво просишь.       Порко замирает с ящиком в руках.       — Чего? — смешно вылупляется, — Браун, ты совсем ебнулся?       Видеть на его лице такое искреннее недоумение удается нечасто, и Райнер от этого получает настоящее удовольствие. Он неожиданно для себя скалится, выдавливая подобие улыбки, — настолько ликующее и ядовитое, чтобы Порко им поперхнулся и соизволил заткнуться раз и навсегда.       — Просто хотел убедиться, что твой язык и вправду чешет отдельно от головы. Не можешь отвечать за свои слова — лучше молчи.       Озадаченное выражение быстро сменяется привычным — недовольно-враждебным. Порко тоже скалится, и уголки губ у него подрагивают.       — Это ты что, сейчас меня пиздаболом назвал?       Райнер уже было забыл, что такое злость, но даже если он ее давно не прощупывал в себе — это не значит, что ее не было. Именно поэтому она, долго копимая и тщательно утрамбованная, сейчас взметается, словно взведенная пружина; Райнеру на мгновение кажется, что он не устоит перед соблазном приложить Порко об стол. Но сдерживается и едко цедит:       — Ну, если ты сам не готов к той похабной чуши, которую постоянно порешь, то — да. И, кажется, еще и ссыкло вдобавок. Поэтому пожалуйста — не предлагай мне больше ничего такого, а то после твоего следующего отказа я расстроюсь еще сильнее.       Выплевывать Порко в лицо его же отраву и наблюдать за тем, как его корежит — наслаждение прямиком из юности; может, Райнер тогда не отличался силой, зато на словесные издевательства всегда был горазд. Не то чтобы он был злым или жестоким ребенком, но сатаневший от колкостей Галлиард радовал его не меньше успехов на тренировках.       Порко, наверное, наконец-то проглотил свой длинный язык и молчит в ответ; перекосило его знатно — так, будто ему защемило все лицевые нервы разом. Любоваться на это можно бесконечно, но, убедившись, что последнее слово осталось за ним, Райнер разворачивается и идет обратно к постели; медленно и спокойно — потому что уверен, что Порко на него не кинется. Силы у них теперь очевидно неравны, да и никто из них обоих не горит желанием быть уличенным в драке — званию почетного марлийца надо соответствовать. За спиной раздается грохот упавшего на пол ящика, рассыпавшегося того, что в нем оставалось, и хлопок двери с такой силой, что заходятся ходуном стены. Свалил все же, трепло; Райнер победно ухмыляется сам себе, но всего на секунду.       Потому что следом слышит щелчок замка — изнутри.       Оборачивается Райнер не сразу. А когда все-таки поворачивает голову, в ней тут же мелькает мысль, что Порко и правда хватил инсульт от злости — настолько страшное и неестественно искривленное у него лицо. От ярости его аж трусит, — мелко, едва заметно — и выражение «лопнуть от возмущения» кажется теперь не таким уж и метафоричным.       — Решил меня на слабо взять, уебок? Сюда иди.       Порко шипит точно рассвирепевшая гремучая змея. Только если у змеи яда немного и для дела, то из Галлиарда он сочится литрами и по любому поводу. Неугомонный, все же решил подраться, думает Райнер. Секунды борется с желанием проигнорировать и лечь в постель, но все же подходит — слишком жарко разгорелся старый запал. Почему бы не вспомнить молодость и не вмазать Порко — не развалится же он, в конце концов, а то и гляди мозги на место встанут.       Райнер останавливается возле него, уже готовый перехватить удар. Только Порко почему-то на него не кидается; вместо этого он идет к распотрошенному столу, сметает с его поверхности все барахло и опирается поясницей на край. Приглашающе кивает застывшему Райнеру:       — Ну, чего встал? Давай.       Тот сначала не понимает — или не хочет понимать. Просто стоит и моргает, пока ладони предательски потеют; а потом, когда до него доходит — смеется. Истерически так, нервно, и смех этот выходит похожим на лай.       — Ты серьезно?       — О, а ты нет, что ли? — Порко гаденько щерится и всплескивает руками. — Тогда кто же из нас пиздабол?       Кажется, он решает направить на Райнера его же оружие.       Новая волна злости ударяет в грудь изнутри; всего-то надо пару раз стукнуть Порко по башке — и дело с концом. Только вот это будет слишком быстро и не так весело. Гораздо приятнее стереть его мерзкую улыбочку другим способом — подыграть. Порко тот еще выпендрежник, и слова у него зачастую расходятся с делом, прямо как сейчас. Райнер уверен: стоит ему сократить дистанцию между ними хотя бы до метра, Галлиард не выдержит такой отвратительной близости и сбежит как ошпаренный.       Потому что он блефует.       Только Порко почему-то не сбегает, когда расстояние становится меньше метра; остается на месте, когда Райнер подходит вплотную; не двигается даже тогда, когда тот опускается перед ним на колени. Правда, вблизи заметно, что сдерживается он еле-еле — вцепился руками в стол до побелевших костяшек, веко на левом глазу дергается, и губы сжаты в сплошную бледную нить.       Райнеру остается надеяться, что на его собственном лице не видно замешательства.       — У тебя еще есть возможность передумать. — говорит он не так твердо, как следовало бы, и Порко хватается за эту слабину.       — Что, испугался, Браун?       Пойти на попятный — значит, признать поражение. Кто-то из них должен остановиться первым.       Но это будет не Райнер. Он не собирается давать Галлиарду новую пищу для его идиотских подколов.       Разговаривать с Порко так много в течение одних суток — непривычно, быть настолько близко к нему — странно, находиться лицом на уровне его живота — какое-то безумие. Одежда у него чистая, идеально выглаженная; пахнет мягким ненавязчивым парфюмом, сигаретами и свежими булками — пижон хренов.       Райнер непроизвольно опускает взгляд — и теперь настает его очередь ухмыляться.       — Слушай, так у тебя не стоит.       — А что, должно? — огрызается Порко, и глаз у него начинает подрагивать чаще. — Я больной, по-твоему?       — Проблемы с потенцией?       — Отсутствие проблем с головой.       Браун расстроенно цокает языком.       — Что же тогда делать?       — Не знаю, разбирайся сам.       Слова Порко выплевывает куда-то в сторону, стараясь не смотреть вниз, но лицо у него с каждой фразой белеет все заметней. Все-то он знает; вместе с силой титана юным кандидатам достается ряд физиологических особенностей, значительно упрощающих жизнь. Повышенный иммунитет, ускоренный метаболизм, хорошая память, а приятная вишенка на этом торте — нечеловеческое безграничное либидо. Закипающее и заходящееся даже от одного случайного прикосновения. Говорить о таком вслух не принято, но в своих узких кругах воины-перевертыши часто обсуждают, кто, с кем, как и сколько; не стесняясь и не скупясь на подробности.       Поэтому они оба понимают, что решить проблему труда не составит.       Райнер запускает руку под чужую футболку медленно, не сводя глаз с Порко — рассчитывая, что он сбежит хотя бы теперь; тот все равно не отстраняется и лишь сдавленно крякает от отвращения, когда пальцы касаются кожи. Ладонь сначала замысловато поглаживает поджарый живот, затем ребром проходясь по линии пресса; Райнер трогает каждую мышцу, и, чтобы окончательно не свихнуться, мысленно перечисляет их названия — прямые, косые, поперечные. Сбиваясь, путая их между собой, но упрямо повторяя, чтобы окончательно не провалиться в осознание того, что он сейчас делает.       Порко бледный, как смерть, и трясется будто в припадке. Последняя надежда — что у него все-таки случится сердечный приступ и больше не придется продолжать этот цирк. Корчится так, словно его пытают, и терпит — принципиальный кусок дерьма. Совсем как Райнер.       Но Галлиард, к сожалению, умирать не собирается и опускает взгляд. Хмыкает и хрипло ворчит:       — Ну и рожу ты скривил — смотреть тошно. Сделай попроще, что ли. У меня так ни за что в жизни не встанет.       — А ты не смотри.       Порко же блефует, да?       Райнер бессовестно лапает его бедра сквозь грубую ткань штанов. Бездумно, хаотично и агрессивно, стараясь как можно скорее найти ту самую грань, когда Порко не выдержит и наконец оттолкнет его. Потому что сам Райнер уже на пределе, злой, уставший и готовый уже вот-вот выйти из себя; ему стыдно и гадко, но не продолжать невозможно — он это затеял первый и пойдет до конца.       Результат даже от таких топорных ласк очевидный и вместе с тем ужасающий. Не заметить выпирающий стояк трудно, даже если усердно делать вид, что разглядываешь исколупанный угол стола. Райнер сглатывает вязкую слюну, и до него запоздало доходит, что все это как-то уже слишком. Настолько запоздало, что пути назад нет; на самом деле, он был отрезан еще когда Браун раскрыл рот. Теперь, кажется, закрыть его придется нескоро.       Они встречаются взглядами. У Порко глаза цвета торфяников — пестроты их вонючих болот, гнилых мхов и плесени; и в этих глазах Райнер читает подтверждение своей худшей догадки. Пойдет до конца не он один.       Только вот у Райнера есть преимущество — ему терять нечего. Ему уже все равно. Почти. Он спрашивает:       — Сам или помочь? — выразительно смотря на ремень штанов.       У Порко такое лицо, которое хочется запомнить на всю жизнь — растерянное, злое и испуганное. Покрытое блестящей испариной.       — Ты конченый, — выпаливает он сипло.       — Что, испугался, Галлиард?       — Захлопни рот.       — А как же тогда…       — Я сказал — заткнись.       Поначалу даже кажется, что это та самая грань, после которой Порко психанет и наконец свалит, прекратив строить из себя мученическое невесть что. Но нет, его упертости хватит на стадо баранов — и не одно; он вздыхает шумно, прерывисто и тянется к ремню. Расстегивает его дрожащими пальцами на удивление шустро и затем рывком спускает вниз штаны вместе с бельем.       Чтобы остаться на месте, у Райнера достаточно много выдержки и достаточно мало здравого смысла.       Видеть член Порко ему не в новинку, — доводилось пару раз коситься в общей душевой — но определенно не с такого ракурса. И определенно не в таком контексте. Во рту очень не вовремя оказывается садняще сухо, и Райнер старается сморгнуть секундный шок; о чем-то думать, чтобы отвлечься, уже не получается, отвести взгляд — тоже. Поэтому он просто смотрит. На крепкий подрагивающий ствол, нечеткую родинку у его основания, широкую краснющую головку; точно как шляпка мухомора — благо что без пятен. Обычный такой, средний член, как у всех. За исключением маленькой детали.       — У тебя что, семья религиозная? — отстраненно бормочет Райнер. Чтобы вспомнить, как говорить.       — Чего? — не понимает Порко и в следующее же мгновение почти взвизгивает: — Блять, ты можешь не комментировать?!       — Просто интересно. А регенерировать при желании можно?       Порко не отвечает, смущенно раздувает ноздри. Он все же отодрал одну руку от стола и держит ее совсем у лица Райнера — чтобы контролировать. Остановить, ударить в случае чего, впиться в это лицо жесткими полумесяцами ногтей. Видно: Порко злится, стесняется, ему мерзко, а еще — уже не так видно, но наверняка точно — страшно. Он всегда был мнительным, осторожным, во всех видел врагов, а своего самого главного — конечно, в Брауне. Видать, решил, что все это представление — какой-то ну уж очень извращенный план мести, чтобы… навредить, опозорить? Хренов параноик. Райнер бы попросту до такого не додумался; он неловко касается дрожащего колена и серьезно говорит:       — Я не собираюсь делать тебе больно.       — Еще б ты…       Порко захлебывается, потому что Райнер берет его член в рот — чтобы наконец заткнулся.       Зажмурившись, задержав дыхание как перед нырком в ледяную воду; сразу же — несколько последовательных движений головой, туда-обратно, на автомате. Резких и торопливых — столько, сколько можно успеть до первого рвотного позыва. Который почему-то так и не появляется.       Порко рефлекторно пытается отстраниться, но ему некуда; подается назад, вжимается в стол до глухого деревянного треска.       — Блять, блять, блять, блять…       Он тараторит в потолок сбивчиво и отчаянно, на одном сплошном выдохе, пока не кончается воздух и не остается только беззвучное шевеление губами.       Член у него немаленький, но помещается в рот почти полностью. Безвкусный, горячий, часто-часто пульсирующий — выдающий бешеное сердцебиение — и какой-то совсем не противный. Слюны не прибавилось, и кожа трется о пересохшее нёбо. Райнер непроизвольно добавляет язык, влажно, круговыми движениями обводит головку, и Порко на это издает странный сдавленный вопль.       Такой, что приходится все же открыть глаза и отпрянуть. Спросить:       — Мне остановиться?       Это должно звучать по-другому. Насмешливо, ехидно; может, дразняще и с вызовом; но точно не так, как звучит на деле — слишком тихо, слишком мягко.       Порко хватает лишь на то, чтобы отрицательно мотнуть головой. Лицо у него теперь зеленое, прямо под цвет глаз; ошалелое, болезненно сморщенное, лишенное своего обычного надменного выражения. Сбивающее с толку.       Райнер кладет ладонь ему на живот и медленно ведет вниз, у самого паха смещая влево — проводя по ноге, останавливаясь на середине бедра. Потирая слегка, ободряюще-успокаивающе. Каким бы заносчивым скотом ни был Порко, он не заслуживает унижения хотя бы в этой идиотской ситуации, в которую они сами себя загнали. Не заслуживает грубости исподтишка.       Его доверие — натянутое, шаткое и вынужденное. Но даже если так, Райнер не может позволить себе его предать. Больше не может проколоться.       Он снова касается ствола языком, мажет им неуклюже; в качестве траектории — крупные отчетливые вены. От основания вверх, отмечая их переплетения губами, смазывая кожу густой слюной. Доходя до головки и затем обратно, по тому же маршруту; мышцы у Порко каменные, вибрирующие от напряжения, и ладонь Райнера потно прилипает к его бедру. Пальцы невольно стискиваются, соскальзывают, вцепляются сильнее, а Порко даже не пытается их стряхнуть.       Лица его не видно — запрокинул голову аж до хруста позвонков. Шипит, мычит протяжно, как умирающее животное, дергается так, будто кожу жгут каленым железом. Не похоже на то, что Порко особо в восторге; как и на то, что ему совсем уж невыносимо мучительно. Не брыкается, хоть и продолжает заваливаться на стол в тщетной попытке отодвинуться; держится за край намертво — похоже, чтобы не дать себе удрать. Вот и пригодилась железная сила воли, безупречно выдрессированная за годы тренировок.       Правда, не в очень подходящих обстоятельствах.       Райнер полагается на свою интуицию и внутренние ощущения. Делать такое приходится впервые, нет ни опыта, ни знаний, ни нужной сноровки, он не знает, как — правильно. Зато точно знает, как — приятно. Приятно — дотронуться чувствительной уздечки, лизнуть, а потом еще, еще. Влажно очертить края головки, собрать солоноватые потеки смазки — и даже после этого не ощутить тошноты; приятно — скользить рукой по твердому, мокрому от слюны стволу и затем снова брать в рот целиком.       Приноровиться в этом нехитром деле удается быстро, и так же быстро все вокруг начинает плыть. Плывет перед глазами худой живот с задранной светлой футболкой, плывет и размывается ощущение стыда; плывет в голове мысль об их глупом с Порко конфликте, растворяется злость, принципы теряют значение и тускнут.       Мир сужается до однообразных ритмичных движений; сквозь это вязкое марево Райнер чувствует, как Порко берет его свободной рукой за волосы. Наверняка чтобы наконец отцепить от себя или наоборот — прижать, насадить до упора, резко и грубо; но — ни то, ни другое.       Вместо этого он пропускает короткие пряди меж пальцев, путается, ерошит, в редкие моменты хватается — не сильно, сразу же отпуская. Будто тонет и барахтается, держится за все, что попадается под руку; проводит ею по затылку, опускается ниже. Райнер напрягается всего на долю секунды — нет, чтобы свернуть ему шею, Галлиарду все же понадобится обе руки.       Порко собирает в складки кожу на загривке, сдавливает жестко, но не причиняя боли. Просто чтобы не дать отстраниться; рука то судорожно разжимается, блуждает, то снова обхватывает шею сзади. Райнер придвигается ближе, наклоняет удобнее голову, подставляет послушно. Ластится под эти пальцы, крепкие и горячие, способные, оказывается, не только что-то ломать. Щекочуще юркие, цепкие. Умопомрачительные.       Внизу живота собирается жар. Приятно густой и точно нездоровый, но Райнер еще успеет прийти в ужас от этого — после, когда закончит. Собственное возбуждение подстегивает его, направляет, закрывая шорами все остальное.       Все, кроме Порко.       Раскаленного, твердого, нечленораздельно хрипящего, слепо шарящего по коже рукой. Правой; той самой, которой он в детстве шесть раз разбивал Райнеру нос, три или четыре — душил, и один — пытался выдрать глаз. Которой сейчас хватается за его шею без намерения сломать; спускается по позвоночнику и дотягивается до лопаток, обводя их острый контур. Эти прикосновения, отрывистые и лихорадочные, но лишенные всякой угрозы, вспыхивают в остатках сознания особенно ярко. До безобразия ласковые. До вопиющего трепетные, если держать в голове, чья это рука; и Райнер вряд ли сможет остановиться, даже если Порко все же попытается оттянуть его от себя за шкирку.       Но остановиться приходится — ненадолго, чтобы перевести дыхание. Посмотреть вверх.       Сквозь пелену не разобрать, злится ли Порко, стесняется ли он; мерзко ли ему, страшно. Зато отчетливо видно — сейчас ему точно хорошо.       Распаленный, Райнер дотрагивается языком до внутренней стороны его бедра, — горячего, все еще напряженного — поднимается вверх, оставляя мокрый извилистый след. Неспешно, не опуская взгляд, доходит до жесткой поросли волос и, зарывшись, едва касается губами нежной кожи. Коротко, невесомо. Порко давится собственным дыханием, всхлипывает и просит:       — Еще.       Порко просит. Стонет всего одно слово почти шепотом, впивается ногтями в плечи, и Райнеру этого достаточно, чтобы сделать все что угодно. Он подхватывает Порко под колено, притягивает к себе и касается снова, еще и еще — губами, языком, подушечками пальцев; поглаживая, вылизывая, покрывая мелкими поцелуями.       На это Порко сдается окончательно и бесповоротно — прекращает свои затравленные попытки забраться на стол; расставляет шире ноги, так бесстыдно и развязно, подается навстречу. Наконец расслабляется, становится на ощупь как жевательный мармелад, — мягкий, упругий — и так хочется попробовать его на вкус. По-настоящему. И Райнер не сдерживается; прикусывает тонкую кожу на животе, в нескольких местах. Уже смело, уже с закрытыми глазами, уже не ожидая удара.       Порко точно разорвет его на части, когда все закончится. С особой жестокостью, а Райнер даже не будет сопротивляться. Не сдвинется с места и не ответит, пока разъяренный Галлиард будет избивать его, как в детстве, рвать в клочья, выдирать волосы и зубы, наверняка при этом что-то орать. Злобный, ядовитый Порко Галлиард — прилизанный самовлюбленный ублюдок с гадкой ухмылочкой и такими же гадкими шутками, хренова заноза в заднице, особый вид проклятия; он же сейчас — вот это взмокшее тело, податливое и выгнутое в жажде. Совсем по-звериному скулящий и позволяющий делать с собой все что захочется.       За этот его вид Райнер будет готов заплатить любую цену.       Время смазывается, превращаясь в череду контрольных точек. Раз — Порко придвигается вплотную; два — грубо берет за волосы Райнера, задает нужный темп; три — хрипло зовет:       — Райнер.       Зовет по имени, и его голос звучит будто сквозь толщу воды. Где-то не здесь, издалека, может, даже в голове. У Райнера горят губы и слюна стекает по подбородку и горлу, как у бешеного пса. Он сосет так жадно, словно от этого зависит если не его жалкая жизнь, то хотя бы жизнь всего Либерио; заглатывая целиком, давясь, и все равно старательно насаживаясь горлом. Обжигая своим пыхтением искусанный живот, вжимаясь носом и задерживаясь так на какие-то секунды, пока снова не срабатывает рефлекс.       — Райнер, посмотри на меня.       Он снова просит.       И Райнер смотрит. Поднимает слезящиеся глаза на Порко. На его разомлевшее невменяемое лицо; на приоткрытый рот в контуре сухих губ, закатывающиеся от удовольствия глаза, вскинутые светлые брови; на красивую крепкую шею, сверкающую от пота, и выбившиеся пряди в зеленом ореоле потолка.       Порко кончает с глухим протяжным рыком, согнувшись и прижав к себе Райнера, но тот даже не пытается отстраниться. Рот заполняет горячая сперма, сразу же щиплет ранки на слизистой. До пошлого много. Горько-солено, если шевельнуть языком. И снова — совсем не мерзко.       Порко смотрит вниз, моргает. Рвано хватает ртом воздух, кое-как достает из себя слова.       — Сплюнуть можешь туда, — он еле ворочает языком. Указывает на горшок с чахлой пальмой, стоящей в углу. Которую когда-то давно они договаривались поливать по очереди.       Но одуревший от возбуждения Райнер сглатывает. И тут же жалеет об этом. Наверное, на его лице все написано, потому что Порко округляет глаза и торопливо добавляет:       — Блевать тоже туда можешь.       Сдержаться удается с большим трудом. Желудок и горло сводит судорога, заставляя непроизвольно прижать ладонь ко рту. Райнер тут же приходит в себя, до боли зажмуривается и выдавливает сквозь руку:       — Пиздец.       — Сам виноват, — лязгает пряжка ремня, шуршит одежда. — Хватит драматизировать, корчишься так, будто яду выпил.       Яд был бы сейчас очень кстати.       Райнер поднимается на ноги, потирает затекшие колени. Язык жжет гадкое послевкусие. Может, в сперме Галлиарда и правда есть какие токсины? Сравнивать, в любом случае, не с чем.       — Мне нужно запить.       — Тебе нужна лоботомия, — невнятно тянет Порко, пожимает плечами, — Нечем. Можешь вон из лужи во дворе хлебнуть.       Видимо, вся кровь, до этого сосредоточенная в его нижней половине тела, теперь хлынула обратно. Лицо стало густо-багровым с двумя бело-зелеными пятнами в виде глаз — удивительно, что не полопались капилляры. Совсем молодое, юношеское лицо и даже, оказывается, приятное, когда Галлиард не корчит свои мерзкие рожи. Когда оно вот такое — расслабленное и естественное.       Порко не торопится с расправой — наверное, еще не успел опомниться. Так и остался пригвожденный к столу, как-то полулежа, скрюченный в неудобной позе. С разлохмаченными, торчащими во все стороны волосами, раскрасневшийся и потный, будто пьяный. Бестолково оглядывает комнату; взгляд — пустой и становится осмысленным только когда останавливается на Райнере. На уровне чуть ниже его пояса.       — Блять, у тебя что?.. — выпаливает Порко, тычет пальцем куда-то ему в штаны. Тут же нервно мотает головой и отворачивается. — Ладно, все. Неважно. Это твои проблемы. Ты больной.       Он говорит это беззлобно, просто констатируя факт. И он прав — это проблемы Райнера. Специфическая горечь на языке, не спадающий стояк и наконец наступившее осознание того, что он вытворил, да еще и по своей же инициативе — это его проблемы. Не те, с которыми невозможно жить. Но вдобавок к остальным — уже охренеть как много.       В конце концов, отсос Порко — не самое страшное и стыдное, что совершал Райнер в своей жизни. Даже где-то внизу списка.       — Можешь меня убить, — произносит он глухо.       — Могу. Только вот ты этого и ждешь, — бормочет Порко в пол, — Не хочу я об тебя руки пачкать. Умри как-нибудь сам.       Неуклюже пытается выпрямиться, отлепиться от стола. Слишком резко. Спотыкается то ли о рассыпанный хлам, то ли о собственные ноги. Конечно, он бы не упал, но Райнер все равно машинально ловит его за плечо, придерживая, и Порко даже не отгрызает ему руку в тот же момент. Только поднимает глаза, смотрит на него удивленно, будто впервые видит. Райнер истолковывает эту реакцию по-своему и уже подается назад, чтобы отстраниться, но тут Порко негромко говорит:       — Не убирай. Руку.       Это странно. Должно было быть, если бы не случилось то, что случилось. А теперь уже как-то все равно, поэтому Райнер покорно остается стоять с вытянутой рукой, так и не разжатой на чужом плече. Порко возится, поправляя одежду, стараясь пригладить волосы — правда, делая только хуже — и прохрустывая затекшие суставы. Молча. С таким мрачным видом, будто в его жизни произошла трагедия.       А может и не будто. Кто же знал, что он окажется таким нежным?       — После такого живым отсюда может выйти только один, — озвучивает Райнер свои мысли.       — Я не против, если ты запрешься здесь и сдохнешь от голода.       — Может, все-таки поможешь?       — Отъебись. Рука у меня не поднимется на человека, такого верного своему слову. И такого на голову отбитого.       Значит, придется убить Порко, чтоб не болтал. Райнер ведь всегда хотел это сделать. Только вот не хотел убивать его насовсем; не так, чтобы Порко умер по-настоящему и навсегда. Только немного. Слегка прибить.       А теперь что-то даже прибивать не хочется.       — Тебе не понравилось?       Райнер сам не знает, спрашивает ради провокации или ему правда интересно. И, конечно, не ждет честного ответа. Галлиард не сразу, но шипит:       — Если бы я перед этим выбил тебе все зубы — было бы куда лучше.       — Тогда на следующий раз имей в виду.       И даже после этого Порко не звереет.       Он хмурится и на удивление молчит, судорожно расчесывая себе ладонь. Ту, которой касался Райнера. Наверное, чтобы содрать все следы этих прикосновений — но тогда придется снять кожу почти со всего тела.       Странно наблюдать такого Порко — угрюмого и потерянного. Избегающего смотреть в глаза, огрызающегося с какой-то неохотой, без обычного рвения. Похоже, в самом деле присмирел, еще не в состоянии переварить случившееся. И Райнеру бы радоваться, — добился, чего хотел — но почему-то удовольствия этот результат не приносит. Почему-то не отделаться от ощущения, что они теперь оба идиоты.       И что теперь с этим надо что-то делать.       Порко будто ощущает то же самое — все-таки поднимает взгляд. Цедит медленно, выделяя каждое слово:       — Если ты хоть кому-то про это вякнешь…       — То убьешь? — с надеждой спрашивает Райнер. Ответа не следует, и тогда он говорит: — Никто не узнает.       — Я тебе не верю.       — А я — тебе.       — У меня хотя бы мозги на месте. Ты поехавший. Безнадежный. — Порко вздрагивает, раздраженно скидывает наконец с себя руку, — Отойди от меня.       Не дожидаясь, сам шарахается в сторону двери. По пути пинает валяющиеся ящики, неразборчиво ругается. Но не уходит.       — Никто не узнает, — повторяет Райнер ему в спину, — Я обещаю.       Галлиард поворачивается. Уже больше похожий на самого себя, с этим своим недовольным лицом, и трудно сразу отогнать мысль о том, какое оно было всего пятнадцать минут назад. О прикосновениях, стонах, просьбах. О том, каким Порко может быть. И был — с Райнером.       — Мне нужно на воздух, — ворчит он, скривившись, — Ты там вроде спать собирался? Не буду мешать. У тебя час.       — Спасибо.       — Надеюсь, ты не проснешься.       Райнер тоже на это надеется. На самом деле, каждую ночь. И после того, как снова щелкает замок, скрипит, открываясь, дверь, он спрашивает неожиданно серьезно:       — Ты же не застрелишься?       Порко тоже неожиданно серьезно отвечает:       — Нет.       И уходит. Почти выбегает, как обожженный.       А Райнер остается. Среди ящиков, разбросанных вещей и собственных мыслей. У него всего один жалкий, крохотный час — на то, чтобы заняться уборкой бардака в комнате. Привести себя в порядок, насколько это возможно. Может, даже на то, чтобы разобраться — хотя бы попытаться. В этом. Во всем. Нувовсемэтом.       Но точно не на сон. Порко прав — спать днем действительно вредно для здоровья.