Пирожки

      Потушить окурок, сплюнуть на бордюр… Или это поребрик… Тьфу! Позорище, Линкоров, позорище. Ни курить не умеешь, ни плеваться, ни бордюр от поребрика отличать.       И чему вас там на психфаках учат?       Это была уже шестая сигарета, которую Геннадий пытался выкурить. Ключевое слово — «пытался». Вообще, он был за «зож». Пусть все прекрасно знали лучшую рифму к этому слову, но, понимаете, у действия под названием «стоять у физфака и агрессивно дымить» был глубокий психологический контекст.       Нет, правда.       Это долгая история.       Геннадий сунул в рот седьмую сигарету.       Ладно, время есть.       Началась «долгая история» с того, что на девственно-чистом от забот и невзгод психфаке зачем-то ввели физику. А преподавать её заставили не абы кого, а самого Иннокентия Ивановича Крылова. Иннокентий Иванович был человеком странным. Завкафедры иными быть и не могут. Тем более завкафедры физики частиц и космологии. Вёл он так забористо, что без ста грамм не разберёшь. А пить в универе нельзя, что, по мнению Геннадия Линкорова, было большой глупостью. Короче, не сошлись параллельные прямые на плоскости. Законы термодинамики оказались в одной стороне, стабильность психики и «столичная» — в другой.       А потом жахнули отработки.       Геннадий в свои двадцать три уже имел солидный опыт в сдаче сессий без подготовки и усвоенный с молоком матери навык выживания в Иркутске, так что отработки его не страшили. Гопники с Октябрьского до сих пор помнят, поэтому и вы, Иннокентий Иванович, не напугаете ни элементами Пельтье, ни Бойлями всякими, Мариоттами. И нет. Нервно курит Геннадий не потому, что в третий раз завалил практикум. Не подумайте. Это просто план. Коварный и хитрый план.       Вот план бы Геннадий сейчас курнул.       Первый прак действительно был… Завален. Окей, хорошо. Мир тоже не один день строился. Второй прак… Ну, с вариантом не повезло, ей-богу! Балла не хватило до трояка. А третий… Вот тут, товарищ судья, студент Линкоров не виноват. Прошу во всём винить того пидараса.       «Тот пидарас» не имел ни имени, ни фамилии, но лучше бы дорогу Геннадию не переходил. И глазки свои большие на него не пырил. Ой, да что вы сразу начинаете, дело не в зависти большим глазам, ну подумаешь, узкоглазым родился, кто-то вообще негр, и ничего… Короче. Дело не в том, какими глазами «тот пидарас» на него посмотрел, а как он это сделал!       Гопники с Октябрьского такого не прощают.       Геннадий мирно списывал формулу со шпаргалки, пока Иннокентий Иванович вышел с кем-то поворковать по телефону, когда в кабинет вошёл он. Ну… Он. «Тот пидарас». По уверенной походке было видно, что «пидарас» чувствует себя на родном физфаке как рыба в воде. Мелкий, борзый, он даже не сел за студенческую парту, а сразу встал у преподавательского стола и властно оглянул пишущих прак трясущихся студентов.       А Линкоров не такой. Линкоров не тварь дрожащая и право списывать физику имеет.       Вот в этом они с тем пидарасом и разошлись.       Геннадий искренне не понял, почему у него отобрали шпору, а потом и работу, а ещё накляузничали Иннокентию Ивановичу. Брат-студент называется! Сдал своего! Ну подумаешь, психолог, ну подумаешь, физику не хочет учить, но это же не повод вот так брать и подставлять человека!       Хлопнула входная дверь, и Геннадий с надеждой посмотрел на вышедшего. Нет. Не он. Ладно. Курим дальше.       Пачка заканчивалась.       — Эй, парень, чего стоишь уже битый час у дверей? Ждёшь кого? – вышедшим оказался охранник факультета.       — Да, – махнул рукой Геннадий, – жду.       — Поделишься сигареткой?       — Эх. Держите.       Геннадий с грустью отдал последнюю. Теперь всё. Теперь только на морально-волевых.       — А кого ждёшь-то, рассказывай. Подружку небось?       — Нет.       — Друга?       — Да не друг он мне. Тварина какая-то. Подставил! Выдал Крылову! Я уже третий раз пытаюсь эту грёбаную физику сдать, а он!..       — А ты сам откуда?       — Психфаковский я.       — О, здесь таких не любят.       — Да я уж заметил.       — А кто сдал-то? Может, знаю его, подскажу что.       — Да что б я сам знал, что это за перец был. Шмакодявка какая-то. Лицо такое, будто он король мира, а сам щуплый, бледный, как поганка, и стилист у него, между нами говоря, хреновый. И вообще, кто ему концы зелёнкой обмазал? Ему бы причесаться!       — А! Так это Камень! Санёк наш!       — Кто?       — Аспирант Каменнобогов. Любимчик Крылова. Светило науки. Мы его «доктором Камнем» зовём.       Вот тут промашечка и вышла.       — В смысле, аспирант?!       — Ну, в прямом. А ты что думал, он студент?       — Да он же выглядит как младшая группа детского сада!       — Вундеркинд он. Школу рано закончил и экстерном все ЕГЭ на сто баллов сдал. Ну а Крылов его как увидел, так сразу под протекторат взял.       В большом психологическом словаре рядом с «когнитивным диссонансом» смело можно было лепить фотографию Геннадия.       Ну вот как бы и всё.       Одно дело кидать предъяву коллеге по студенческому цеху, а другое… По сути преподу.       А преподам устраивать стрелки западло.       — Вот я попал…       — Ты чего, парень?       — Да я ж списывал прямо у него на глазах!       — Ууу…       «Ууу…» — не то слово.       — Мда. Влип ты парень. Камень у нас человек честный.       — Я же тоже честно скатать хотел!       — Не, тут этот фокус не пройдёт.       — Блин, да что мне теперь делать-то?       — Ну не грусти ты так, правда, выучишь и сдашь. Камень, конечно, кремень, но человеческий ум ценит, а ты парень явно не глупый. Поступил же как-то.       Поступал Геннадий с боем. Еле прошёл во вторую волну. Думал: уже всё. Привет армия. А в армию Линкорову ход заказан.       — Мне эта физика нахрен не всралась.       — Слушай, ну не может же там быть всё настолько безнадёжно.       — Может. У меня аллергия на естественные науки. Мне как в семье плешь проели: иди в инженеры или, на крайний случай, в программисты, иначе будешь кричать «свободная касса», так я теперь чихаю каждый раз при виде формул дурацких!       — Гуманитарий, значит?       — Не гуманитарий!       — А кто тогда?       — Вообще, психология не относится к какому-то краю наук! – горделиво фыркнул Геннадий. – Мы отдельно стоим.       — Ой, да не рассказывай. А как же вся эта болтология?       — Болтология? Ха!       Геннадий ловко скинул с себя рюкзак и выудил огромный талмуд.       — Смотрите сюда, сейчас будет фокус!

***

      — Каменнобогов! Что за хуйня!       — Да не орите вы, Иннокентий Иваныч!       — Сам не ори! И я, блядь, спрашиваю, что за хуйня!       — Да он списывал!       — Каменнобогов! Все списывают!       — Да как можно не знать значение «G»!       — Это был психфак!       — Ускорение свободного падения на психфак, значит, не действует?       — Сейчас на тебя подействует! Будешь огрызаться — из окна выкину!       — Угрожаете?       — Угрожаю! Я этих психолохов видеть уже не могу! Собирался всем проставить хотя бы по трояку! А ты!.. И что мне с ним теперь делать?       — Ну поставите в следующий прак.       — Не собираюсь я приходить на следующий прак! У нас со Стёпой от!.. На конференцию в CERN еду, короче!       — Что-что у вас там со Степаном Петровичем?       — Не твоего ума, башка лохматая, дело!       — Отпуск, значит.       — Конференция я сказал!       — А пары вести опять на меня повесите!       — Да! Заслужил! И сам теперь принимай у Линкорова физику!       — У кого-кого?       — У Линкорова! Ты его выгнал и мне, как последняя ябеда, нажаловался. Тебя в детсаду не учили, что ябедничать плохо?       — Не ходил туда. Скучно было.       — Вот оно и видно. Дал бы человеку списать, и никаких проблем.       — Но Иннокентий Иваныч! Он же!..       — Всё, Каменнобогов, разговор окончен. Чтобы, когда я вернулся, Линкоров уже всё сдал. Иначе… Иначе в грант не впишу!       — Вы не посмеете!       — Ещё как посмею! Ишь, поколение пошло, научрукам жития не дают. Всё. Вон. Увидимся через две недели!       — Ну и езжайте в свой отпуск со Степаном Петровичем! Ну и пожалуйста!       Хлопнуть дверью кафедры было так же жизненно необходимо, как и отстоять право физики на хоть какое-то уважение со стороны студентов. И нет, Александр не ябеда. Он просто порядочный.       Настроение испортилось окончательно. Оно и так сегодня было паршивым, но, как говорится, нет предела совершенству. Одна надежда — добраться до столовой, пока она не закрылась, и выцепить остатки пирожков с мясом. Опять Крылов до ночи в лабе держит. Александр не против, но если бы на него ещё не орали из-за каких-то психологов…       Линкоров-Линкоров…       Не, ну вы видели? Сидел и внаглую списывал! А дурацкий причесон? Одна сторона белая, другая чёрная… Идиот какой-то.       Так. Пирожки.       — …И знаете, что самое интересное? Платье синее!       — Да белое оно!       — Синее! Смотрите!       — Невероятно!!!       И какой бешеный орёт у физфака в семь вечера?       — А вот ещё! Какая линия длиннее?       — Вот эта?       — Нет! Они одинаковые!       — Вааау!       О нет.

***

      О нет.       Геннадий краем глаза заметил движение на периферии и оторвался от учебника. Лучше бы он этого не делал.       — Линкоров, значит. Двоечник.       — Ябеда-Каменнобогов, – высунул язык Геннадий, захлопывая у носа охранника книгу.       — Для тебя — Александр Богданович, неуч!       — Сам неуч! Подсобил бы хоть!       — Ты списывал! Задача была простейшая!       — Простейшая?! Да там формула длиной в китайскую стену была!       — Ладно, беру свои слова обратно. Простейшее тут ты, Линкоров.       — Ах так!       Охранник быстро ретировался подальше от парней.       — Да как можно было перепутать законы Ньютона с законами Ома?!       — Легко и непринуждённо! Они мне ни о чём не говорят.       — Ты каким местом Крылова слушал, чучело?       — Я его не слушал.       — А надо было бы.       — И нахрена? Зачем вот мне, психологу, твои физические законы?       — Потому что весь мир живёт по законам физики!       — То же самое могу сказать и про психологию!       — Да ты бы ни шагу без силы трения не сделал!       — А ты бы даже ходить не умел, не будь в мире психики! И срал бы на трение это! Бегал глупой обезьяной и блох вычёсывал!       — Да ты!.. Да как ты!.. Психология вообще не наука!       — У нас есть научные методы!       — Да ладно, это какие же?       — А вот такие!       Да, устраивать стрелки преподам — западло, и видит учёный совет университета, Геннадий всегда был парнем понятия соблюдающим. Но… Но. Как говорят на психфаке, драка не конфликт. Драка — решение конфликта. И вряд ли Геннадий успел в полной мере прочувствовать всю глубину этой житейской глупости, но душа радостно запела, стоило кулаку приземлиться на наглую рожу ябеды-Каменнобогова. А когда Каменнобогов не растерялся и ответил не менее чётким ударом, душевная радость, как ни странно, удвоилась.       Наконец-то, достойный соперник!       Это был первый тревожный звоночек.

***

      — Каменнобогов, что за хуйня?       Кажется, Александр это сегодня уже слышал.       — Я спрашиваю, что за…       — Да отстаньте, Степан Петрович.       Степан Петрович Резников по сути своей был человеком строгим, но справедливым. В ВДВ других не берут. Именно поэтому и Геннадий, и Александр — оба оказались оттащены за шкирку. Потрёпанные, с разбитыми скулами, но полные энтузиазма продолжать дискуссию.       А ведь Александр просто хотел пирожков.       — Степан Петрович, отпустите.       — Степан Петрович, – тут же подхватил проныра-Линкоров, – мы просто разговаривали. Честно!       — И каков же предмет вашего, кхм, разговора?       — Научный!       — Подробнее.       — Аспирант Каменнобогов не верил в методологию психологии, поэтому я решил донести материал согласно его уровню развития.       — Ну всё, ты огребаешь! – снова завёлся Александр.       — А ну цыц!       — Стё… Степан, что случилось? – Иннокентий Иванович как раз вышел из физфака.       — Нашёл тут твоего задохлика, – продемонстрировал улов Степан Петрович, – и этого… Эй, ты вообще кто?       — Самое неэлегантное создание, которое я когда-либо видел, – ответил за Линкорова Иннокентий Иванович. – Линкоров это, двоечник мой, психолух.       — Геннадий я, – обиделся тот.       Александр запомнил имя того, чью жизнь с этого момента собирался превратить в ад.       — Ты не Геннадий, Линкоров, ты идиот.       — Почему это?       — А я не знаю, как ты теперь собираешься сдавать зачёт Александру.       — Что?! Ему?!       — Больше вариантов нет.       — А можно я вам сдам, Иннокентий Иванович, ну пожалуйста… Я всё выучу!       — Конечно ты всё выучишь.       — Нет! Не оставляйте меня ему!       — Увы, Линкоров, ежики плакали-кололись, а физику ты в любом случае будешь сдавать Каменнобогову.       — Лучше я сожру кактус.       — И его ты тоже сожрёшь. Да отпусти ты их уже, Стёп.       Степан Петрович подчинился, а Геннадий и Александр, почувствовав свободу, переглянулись волками.       — Саша, ты идёшь с нами. Линкоров — свободен.       — Но…       — Я сказал: свободен, Линкоров. У тебя неделя на подготовку, в следующую пятницу в час дня на кафедре. Отказы не принимаются.       — Но…       — А ты, Каменнобогов, тоже молчи. Мы с тобой отдельно поговорим.       К пирожкам этим вечером Александр так и не успел.

***

      О подвешенности языка Геннадия Линкорова ходили легенды. Он без проблем мог подготовиться лишь к одному вопросу из ста и любую тему свернуть в нужную сторону. На вопрос: «Твою мать, Линкоров, как?!» — сам Линкоров простодушно улыбался. «Повезло», — говорил он. «Пиздабол», — завидовали остальные. Хотя некоторые искренне считали, что он маг в десятом поколении. Ну а что? Гадания на метафорических картах пользовались большим спросом! А фокус с угадыванием мыслей так вообще был неотъемлемой частью каждого посвята. С тех пор прозвище «менталист» за ним и закрепилось.       В общем, на психфаке его любили. А завкафедры социальной психологии считала за родного сына. Мальчик талантливый, всеми обласканный и на все конференции посылаемый. Материалов у него было наработано уже диплома на три, так что Геннадий к своему пятому курсу забыл, что такое зубрить и серьёзно учиться в принципе. А тут он. Закон Френеля. И носись теперь за ним, как за звездой, светлым будущим и образом Ленина.       Геннадий пожевал кончик карандаша и начал выписывать формулу. Получалось внушительно. Еле в одну строчку уместилось.       — Мда, Геннадий, посмотрите, какого крокодила мы будем ебать.       — Что ты сказал?       Каменнобогов или, как бы Геннадию ни хотелось звать его дальше «пидарасом», Александр-мать-его-Богданович сидел над душой коршуном и внимательно следил за каждым действием своей жертвы. Жертвой Геннадию быть не нравилось от слова совсем. Единственное, что радовало — следы ссадин недельной давности на лице Каменнобогова. Жутко хотелось повторить опыт. Закончить начатое.       — Я сказал, Александр, кхм-кхм, Богданович, что уравнения ваши похожи на чешуйчатых жителей илистого Нила. Вот тут зубастая голова, тут хвост…       — Заткнись и решай, Линкоров.       — Нет в вас духа натуралиста, – осудил Геннадий. – Вот ты… Вы. Вот вы знали, что у крокодилов почти четырёхкамерное сердце? И если бы оно доэволюционировало до…       — Решай.       — Не, ну это невозможно. Откройте форточку, душно!       — Ре-шай.       Крокодил кусался страшно. И это сейчас было не про уравнение.       — На, подавитесь своей оптикой, – откинул Геннадий ручку, дорешав систему.       — Неправильно, – даже не взглянул Каменнобогов.       — В смысле!       — В прямом. Надо было не крокодилов ебать, а степени правильно расставлять. Идёшь на пересдачу.       — Так. Александр, – Геннадий вскочил и упёр руки в стол. – Давай честно. То, что я в принципе сейчас написал, уже больше, чем знает весь психфак вместе взятый. Я точно заслужил тройку!       — Нет. Ты заслужил только звание чемпиона мира по перепутыванию синусов и косинусов. Ты не понимаешь, что пишешь.       — Да твою мать!       — И если ты сейчас снова попробуешь со мной подраться, Линкоров, об этом узнает ректор. И диплом ты уже никогда не получишь. Хотя сомневаюсь, что ты вообще с такими знаниями способен учиться.       Наглость — второе счастье, да? Геннадий даже присвистнул. Громко, протяжно и с ноткой уважения. Угрожать. Ему. Самому Линкорову. Ох, не того противника вы выбрали, аспирант Каменнобогов.       — Ну что ж. Как скажешь. Я покажу, на что способны студенты психфака.       — Ага. Жду.

***

      Когда Александр собирался превратить жизнь Линкорова в ад, он руководствовался четвёртым законом Ньютона: тело, припёртое к стенке, не сопротивляется. Но кто бы мог подумать, что конкретно данное тело в своём сопротивлении пробьёт третье измерение?       С того дня Линкоров ходил на каждую пару Александра, демонстративно садился за первую парту и вёл конспект.       И всё бы ничего, если бы Линкоров не притаскивал с собой пирожки. Те самые. С мясом. Он делился ими с соседями, старостой группы и вообще, похоже, использовал их как повод познакомиться с окружающими и попросить объяснить то, что он не понял.       А не понимал он много.       И, что хуже, объясняли ему плохо.       — Значит, принцип эквивалентности он как бы про то, что масса у одного и того же предмета может быть разная?       — Ну как бы да…       — Нет, – не выдержал Александр, – разным может быть гравитационный заряд, а вот масса всегда одинаковая. Э-кви-ва-лент-ность, Линкоров, ты вообще знаешь значение этого слова?       — Знаю, Александр, кхм-кхм, Богданович.       — Не ёрничай.       — А то что?       В сущности, Александр, как и любой новоиспечённый учёный-физик, всё время хотел только двух вещей: пожрать и захватить мир. А имея подобные амбиции, воспринимать наглых психологов с пирожками снисходительно невозможно. По крайней мере так себя оправдывал Александр, совершая самую большую ошибку в его жизни.       — А то что? – снова повторил свой едкий вопрос Линкоров.       — Узнаешь. После этой пары идёшь со мной.       — И куда?       — В лабораторию.       Остальные студенты зажмурились и выдали синхронное «оооу». Линкоров явно не понял общей реакции.       — А что там такого?       — Гена, мы тебя любили, ты был хорошим человеком, спасибо, что кормил и веселил, мы положим тебе пирожки на могилку, – похлопал Линкорова по плечу самый умный студент группы по имени Харитон.       — Да что такое? Что происходит-то?       — Говорят, в лаборатории живёт дементор. Некоторые студенты заходят туда, а возвращаются уже совсем другими людьми!       — Ой, да ладно, что из вас, бездушных шизиков, высасывать-то? Это у нас на психфаке дементоры и души водятся, а у вас чё?       — Вот и посмотрим, Линкоров, – оскалился Александр. – Всё, перерыв закончен! Итак, вывод из уравнения Шрёдингера!..

***

      — Линкоров, вот твоя задача: мне нужно триста марганцевых батареек.       — Сколько?!       — Триста.       — Отсоси у тракториста!       — Трактористом буду я, отсосёшь ты у меня.       Геннадий глупо моргнул. Этот перец… Это что сейчас было?       — А это нормально, что наш мальчик-гений говорит своим милым ротиком такие гадости?       — Мои знания физики не запрещают ставить на место зазнавшихся уродов, – рыкнул Каменнобогов, – или ты думаешь, что раз я в свои двадцать один пишу кандидатскую, то никогда не сталкивался с детскими обзывательствами?       Не, ну как бы да… Но как и бы и нет.       — Короче, Склифосовский, вот тебе цинковая фольга, вот оксид марганца, вот графит, вот угольный сердечник. Пока не закончишь, отсюда не выйдешь.       — Нахрена тебе так много?       Если рядом со студентами Геннадий ещё был готов обращаться к Каменнобогову на «вы», то сейчас держать бессмысленный пиетет он не собирался.       — Ежегодно на физфак поступает сто идиотов. Каждому для прака нужно как минимум два элемента Лекланше. Но так как они, повторюсь, идиоты, кто-нибудь обязательно продолбается. Так что делать надо с запасом.       — Да ну тебя! Сам делай!       — Линкоров, ты забыл, у кого в руках твоя оценка по физике?       — Это рабство!       — Конечно это рабство. А ты о чём думал, когда руки распускал? Что все офигеют от того, какую кинетическую энергию может развивать твой кулак? Меня не впечатлило.       — Я защищал честь факультета, не смей меня судить!       — Так при твоём отчислении и скажу. Всё. Работай.       — А ты куда?       — Пожру наконец-то. Четыре пары отвёл с девяти до полпятого.       — А это чё, всех аспирантов так припахивают?       — Если бы. Грёбаный Крылов. Уехал, блин, «на конференцию» в CERN. Так я и поверил. Ага, да. Опять с Резниковым медовый месяц в Швейцарии устроил, а мне за него педнагрузку неси.       — Медовый месяц?       — Медовый месяц.       — В смысле?..       — Работай.       Каменнобогов покинул лабораторию быстрее, чем Геннадий придумал способ уцепиться за тему.

***

      В отличие от сложившегося у Камменобогова мнения, Геннадий учился хорошо. Можно даже сказать, отлично. Поэтому Геннадий ещё с курсов патопсихологии знал: есть такие удивительные люди, как эпилептоиды. У эпилептоидов в жизни всё просто: даёшь монотонную задачу, а они даже не спрашивают, зачем. Кивают, садятся и начинают безропотно выполнять. Прям как в армии: от забора до обеда. Так вот. Это всё к чему. Геннадий не из этих. Геннадий, прости Фрейд, здоровый. Он возненавидел жизнь уже на двадцатой марганцевой батарейке. А дальше по классике: отрицание, гнев, торг, поиск цианида по всем шкафам лабы, о, а это что такое?..       — Линкоров, не суй пальцы в...       Каменнобогов возник за спиной слишком неожиданно. Геннадий вздрогнул. Он не успел даже узнать, во что суёт пальцы, как первый нейрон провёл сигнал от руки к мозгу, второй нейрон эту руку отдёрнул, а остальные нейроны начали рассуждать: «Блядь, кто оставил тут утюг?!»       — Ауч!       — Линкоров! Ну твою мать! Я же сказал!       — Ауч! Ауч! Ауч!       — Быстро под холодную воду!       Красноречивый ожог на фалангах приносил больше душевной боли, чем физической. Между прочим, не напугай его Каменнобогов, Геннадий не сунул бы всю пятерню прямо вот… Туда.       — Да что это за фигня была!       — Термогенератор, Линкоров! Как ты ещё жив к своим годам остался?       Это был чертовски хороший вопрос. Потому что, признаться честно, когда Геннадию в детстве сказали, что совать пальцы в розетки нельзя, он очень удивился. Конечно нельзя, они же туда не помещаются! А вот папина отвёртка…       Под потоками холодной воды боль отступала. Каменнобогов сопел в поисках аптечки.       — Дебила кусок.       — Ой, да ладно тебе.       — Бесишь.       — Ты чё такой злой?       — Пирожки закончились.       — Эм, что?       — Отвянь.       — Ну расскажи, я же психолог.       — Вот именно поэтому и не расскажу.       Геннадий насупился и продолжил держать пальцы под холодной водой.       — Сколько батареек сделал?       — М… Я тупой, я больше тройки чисел не знаю…       — Ну хотя бы десять есть?       — Ну…       — Блядь. Покажи руку, – Геннадий протянул красную ладонь.       — Сильно болит?       — Ой, ооочень. Умираю.       — Понятно. Годен. Ещё пять минут подержи, намажь пантенолом и продолжай.       — Эй!       Эх. Нет в мире справедливости.

***

      У Геннадия было две новости. Хорошая: психику так просто не сломаешь. Плохая: если сломал — хер починишь. На двухсотой батарейке трещать по швам стало всё. Пальцы ныли, больше от обиды за весь еврейский народ, конечно, но боль тоже свою лепту вносила. А ещё Каменнобогов этот. Сидел над душой и каждые полчаса проверял, сколько Геннадий батареек дурацких сделал. Поговорил бы хоть. Так нет, уткнулся в ноут и молчит.       — Слуш, а Крылов гей?       Не, ну а чё? Ну скучно, товарищи.       — Пидарас он. Такой же, как и ты, Линкоров.       — В хорошем или в плохом смысле?       — В обоих.       Уровень проницательности Каменнобогова впечатлял.       — То есть… Он гей.       — Да, он гей. Меньше слов — больше дела.       — Эм, а ты уверен, что я должен знать такие интимные подробности об Иннокентии Ивановиче?       — Хоть какая-то плата за то, как он меня использует.       — А, так вот почему ты такой злой! Кстати, а ты?       — Что, я?       — Гей? – решил взять быка за рога Геннадий.       — Меня не интересуют отношения.       — О! Асексуал?       — Иди нахрен, Линкоров.       — Не, ну я-то с радостью…       — Оставь эти подробности.       — Ну и ладно…       Не очень-то и хотелось.       Спустя ещё час нудной работы число батареек возросло до внушительных двухсот пятидесяти, и только Геннадий решил снова покачать права, как по лабе пронёсся звонкий юношеский здоровый храп.       Ну что ж. Чтобы не переутомиться, спать надо восемь часов в день и ещё столько же ночью. Геннадий Каменнобогова в этом поддерживал. Так держать.       А ещё, недолго думая, Геннадий составил коварный план побега. Ключ на столе, Цербер спит, выход за спиной. Всё просто: гладим Цербера, целуем его в носик, ключ пиздим, идём к выыы…       — Линкоров, ты охерел?       — Упс.       Хватка у Каменнобогова была что надо.       — Ну пусти домой, сил нет, я тебе уже почти триста штук склепал! Ну подумаешь, чуток не доде…       — Я не про это! Ты!..       Каменнобогов почему-то покраснел. Такой он походил на разъярённую свёклу: пунцовый и с зелёной ботвой.       Мандрагора, о.       — Ты чего?       — Ты!.. Зачем?.. Линкоров!..       Столь странный набор слов казался Геннадию абсолютно непонятным. Ну да, решил под шумок свалить, ну да, не всё доделал, но там правда чуть-чуть осталось, и вообще. У него рука болит, во. Производственная травма!       — Не проснулся что ль, дурачок?       Каменнобогов сделал невозможное и покраснел ещё сильнее.       Ой.       А вот это уже не выглядит здорово.       — Эй-эй-эй! Каменнобогов! Александр! Саша! Алё! Очнись! Земля вызывает!       Геннадий зажал лицо Каменнобогова в ладонях, посмотрев прямо в глаза. А вдруг у человека паническая атака? Или приступ какой-то? Нет, вы как хотите, а Геннадий не для того на психфак пошёл, чтобы в его смену у всяких перетруженных физиков фаза ехала. С этим не шутят.       — Тише, спокойно, всё хорошо, дыши глубже, дыши глу…       Дышать Каменнобогов перестал совсем. И тут до Геннадия допёрло, что, возможно… Есть такая маленькая вероятность… Ну прям малюсенькая… Что это он виноват в произошедшем.       — Так. Я тебя отпускаю и ухожу, хорошо?       Каменнобогов, всё ещё не дыша, кивнул.       — Но предупреждаю, я не доделал пятьдесят батареек.       — Завтра. Доделаешь, – выдавил из себя Каменнобогов.       — Но завтра у тебя нет пар…       — Через. День.       — Окей…       До общаги Геннадий шёл в глубокой задумчивости.       И только в три ночи весь этаж проснулся от инфернального смеха.

***

      В это время Александр сидел на кухне и хлебал рабочий коктейль. Под рабочим коктейлем подразумевалась адская смесь кофе, колы и таблетки милдроната. Плохая вещь. Не записывайте. На сердце плохо влияет.       Да-да, стучит в ушах именно поэтому.       Вообще, хорошо быть ребёнком космонавта. Например, можно спокойно проводить время в одиночестве в квартире. И никто не пристанет с вопросом: «Сашенька, что случилось? Ты такой бледный? Что-то болит? Скажи своему старику…»       Нет. Вот давайте без этой херни.       Поэтому Александр стоически пил кофе, смотрел в окно и думал о нём.       Чёрт. Вот совсем без этой херни не получалось.

***

      — Мужики, вы тоже это видите?       Харитон и его десять одногруппников со страстью натуралистов на Амазонке наблюдали за тем, как Александр Богданович устало потирает виски, а Геннадий прыгает вокруг него, как электрон вокруг атома. В мешках под глазами первого умещался весь арсенал лаборатории, а улыбку второго смело можно было использовать вместо фотонного излучателя.       — Он же, вроде, должен был позавчера в лабе отработать?       — Ну да…       — А не похоже…       Единственное доказательство, что Геннадий действительно провёл позавчера почти пять часов, изображая раба на галерах — замотанные пластырями пальцы и двести пятьдесят марганцевых батареек. В остальном, как на Канары съездил. А все знали, если в мире и существует ад, то это кабинет с табличкой «309» на третьем этаже физфака. Лаборатория Крылова иным местом быть и не могла. Спустя несколько часов студенты выходили оттуда измотанными и разочаровавшимися в жизни одновременно.       Это правило работало на всех, кроме Каменнобогова. Он единственный, кого Крылов не смог сломать.       А теперь авторитет сильнейшего за всю историю физфака студента трещал по швам.       Кто-то даже искренне подумывал перевестись на психфак.

***

      — Сашааа…       Александр закатил глаза. Эта тварь дождалась, пока уйдёт последний студент и тут же двинулась в наступление. Выход был один: бежать. И желательно, быстро.       — Линкоров, изыйди.       — Не могууу, – сладко пропел Линкоров, – я ещё зачёт не сдал.       — Вот тебе трояк, вот тебе пинок под зад, всё.       — А пятьдесят элементов Лекланше?       — Не надо.       — А хочешь пирожков?       Вот тут отказаться было уже тяжелее.       — Саш, ну ты чё? Ну давай поговорим. Один пирожок — один вопрос. Выгодное предложение, соглашайся.       Александр с грустью посмотрел на пакет с пятью сочными пирожками. Жрать хотелось невероятно.       Как же дёшево ты продаешься, Каменнобогов.       — Один вопрос. Но все пирожки мои.       Линкоров на пару секунд задумался.       — М… Окей. Идёт.       — И плата вперёд.       — Могу дать аванс.       Нет, Каменнобогов, всё-таки не ценишь ты себя.       — Ладно. Гони.

***

      Геннадий всё продумал.       Геннадий не дурак.       Геннадий выжил в Иркутске, построил всех гопников Октябрьского и переехал в столицу учиться на психфак только ради этого момента.       Вот говорят, психологи видят всех насквозь и сами себя прекрасно понимают. Но это ложь. Так оно просто по законам психики работать не может. Понимаете, есть бессознательное, предсознательное, вот эта вся фигня…       Примерно этими формулировками себя и успокаивал Геннадий, пытаясь ответить на простой в своей сути вопрос: «Нахрена ты, Линкоров, чмокнул Каменнобогова?» Вопрос стоял ребром, позвоночником и тазовой костью одновременно. Это произошло так легко. Так естественно. Не, ну вообще Каменнобогов всё ещё был «тем пидорасом», но… Да чтоб вас всех! С ним было интересно! Чёрта с два Геннадий бы прогуливал свои предметы и таскался на физфак несколько раз в неделю, чтобы с утра до ночи просиживать на парах, где из речи лектора он понимает только междометия!       И спонтанная влюблённость прекрасно объясняла, почему за одной глупостью следовали все остальные.       Оставалось надеяться, что на той стороне была подобная же реакция.       Так. Всё. Соберись. Давай. Пять лет психфака. Лучший студент факультета. Один вопрос, Линкоров. Ты сможешь.       — Давай встречаться?       Каменнобогов еле проглотил кусок.       — Иди нахуй!

***

      — Всё пошло не по плану.       — Да, всё пошло не по плану.       Иннокентий Иванович и Степан Петрович стояли рядом с физфаком и нервно курили.       — Я не знал, что дети растут так быстро.       — Вспомни себя в его возрасте, Кеша.       — В его возрасте я стоял в наряде вне очереди. И уж тем более не целовался с мальчиками с психфака в лабе своего научрука.       — Конечно. Ты был милым духом, который целовался с офицером прямо во время наряда.       — Ну что ж, – Иннокентий Иванович стряхнул пепел и снова затянулся. – У всех свои недостатки.