Ффффью!..

— Ебаный ты нахуй! — громко восклицает Дилюк. — Вот же угораздило, — соглашается с ним Кэйа. Он хрипло дышит, и пальцы его, вцепившиеся в каменный край скалы, побелели от напряжения. Дилюк и Кэйа потерпели воздушное крушение. Они парили в небе, медленно снижаясь с утеса, и хиличурлы-стрелки прострелили их планеры. Планер Кэйи уничтожен весь. У Дилюка сохранилось одно крыло, но что с этого крыла — не удержит, не унесет. От огненной стихии сейчас толку нет. У Кэйи же на то, чтобы обеспечить им плавный спуск, наколдовав, например, ледяную горку, не осталось сил. Его выносливости едва хватает, чтобы держаться — на то чтобы залезть выше, подняться на скалу и сразиться с подбившими их хиличурлами, потерявшими их из виду — и только это их сейчас и спасает — его уже не хватит. — Сейчас бы «Полуденной смерти», — Кэйа шутит, а у самого дар речи последние крохи сил забирает, — или твоего бургера — мне бы сразу стало лучше. — Закрой рот! — командует Дилюк и тоже тяжело дышит. В голове у Дилюка невидимый метроном отсчитывает секунды. Сколько их еще продержится Кэйа? Сколько выдержит сам Дилюк? Все варианты развития событий неутешительны. Кто-то из-них сорвется первым. Или же они сделают это одновременно. Дилюк с силой зажмуривается и сквозь зубы совсем уж грязно ругается — поминает Архонтов, матерей, отцов и даже падших женщин. — Дилюк… — в тоне Кэйи укор оборачивается во вскрик — Дилюк вцепляется в него — охватывает руками и ногами со спины и камнем рушит их обоих вниз. Его расчет прост. Он тяжелее. Он не даст Кэйе перевернуться. Он будет внизу, и, значит. Кэйа сможет выжить. Он сам сломает спину, шею, разобьет затылок… а, может, выживет тоже, случаются же чудеса. У него, в конце концов, есть целое одно крыло планера. Которое не раскрывается. Зато спиной Дилюк падает на что-то очень мягкое — это мягкое издает удивленное «Ффффью!..» и пружинит, как желе. А потом Дилюк валится на траву и чувствует совсем слабый удар. Они оба с Кэйей лежат на траве, смотрят на улетающего прочь анемо-слайма, на нависающий над головой, в вышине, утес Звездолова и на усыпанное звездами небо. — А ты мне обещал, — тихо говорит Кэйа, — что когда мы спустимся, все будет по-другому. Дилюк тихо соглашается: — Да. Я обещал тебе отношения. Этот прыжок… Ты хочешь что-то еще? — Ты был готов жизнь за меня отдать сейчас, — не слушая его, продолжает Кэйа и вдруг резко поворачивается и вцепляется в Дилюка; так же отчаянно, как тот его на скале, оплетает руками и ногами. — Всегда, — жарко выдыхает Кэйа. — Будь со мной всегда. Я доверяю тебе все. Все свои тайны. Свою жизнь. Я люблю тебя. Дилюк сглатывает все испуганные матерные слова, которые не произносит никогда и которых так много сорвалось с языка в минуты смертельной опасности. — Я люблю тебя, Кэйа. Я всегда буду с тобой. Я тебе обещаю, — он зарывается пальцами ему в волосы, треплет не пойми кому — ему? Дайнслейфу? — отращенную длинную прядь верности. Теперь все прошлое неважно. Они лежат под звездным небом под утесом Звездолова: живые, влюбленные, и в звездной ночи начинают вокруг них загораться огни светлячков.