Лететь по белому свету

      Когда Арсений залетает в квартиру Антона со счастливым визгом о том, что жизнь не такая уж и сука, в голове Шастуна разом тушат все лампочки.       Попов устраивается на его диване с ногами, берет с тумбочки свежезаваренный кофе (позвонил заранее, предупредил о своём приходе) и начинает бесконечно влюблённо щебетать о каком-то там Эдике, который выглядит, как самая сладкая мечта любительниц жёсткого рэпа.       Антона от описания этого Выграновского едва ли не блевать тянет, но он лишь услужливо кивает головой на очередное восторженное замечание и топит свою злость в кружке зелёного чая.       Он Арсения любит. По его собственным меркам уже целую жизнь и даже, возможно, капельку дольше. Как встретил его в первый день в университете, так и потерял сон, разум, адекватность и покой. Слава богу гетеросексуальность не потерял, ибо этой характеристики в нем с рождения не было заложено, так что не сильно-то и обидно. Ну, слегка. И то, только потому, что маму жалко.       Коннект они находят сразу. И о бисексуальности своей растрёпывают уже на третью совместную попойку. От того и складываются между ними идеально доверительные взаимоотношения лучших друзей, на которых посмотришь, а в голове только лаконичное: «ДА ОНИ ЕБУТСЯ, КАК ВЫ НЕ ПОНИМАЕТЕ?!». Будь воля Антона, вопрос бы этот остался риторическим, а так он учится дышать невидимой маткой и старается натягивать самую адекватную улыбку при виде жизнерадостного Арсения, описывающего своего нового мужика.       Антон шутливо желает этому самому Эдику терпения и сил с неугомонным Поповым, на что друг, конечно, обижается, но отходит тут же, когда в вк приходит уведомление, что его заявку в друзья одобрили. Шастун с удовольствием делает новый глоток чая и думает о том, как приятно хрустели бы те самые пальцы, что пару секунд назад нажали на кнопку «одобрить заявку», если бы он самолично их сломал.       События следующих месяцев превращаются для Антона в сплошной ком из Арсения, Эда и «Шаст, пиздец, мы похоже реально с ним соулмейты». И, к своему огромному разочарованию, Антон наглядно видит проявление той самой связи между людьми.       Выграновский каким-то невероятным образом точно определяет, что его новый бойфренд любит, а от чего кривится, будто ему рыбу подсунули. Не забывает о важных датах, на знаниях которых у Арсения ебейшая в мире гиперфиксация, и за незнание которых Шасту не редко прилетает по кудрявой голове. А ещё он вдруг оказывается не таким уж сказочным мудилой, каким его себе представлял Антон в самом начале. Эд его и шары зовёт погонять с ними в боулинг, и в бар тащит, чтобы матч между Барселоной и Алавесом вместе посмотреть, и даже с близкими друзьями своими знакомит. Антону до скрежета зубов обидно от понимания, что этот самый разукрашенный зек, как он его окрестил прохладным майским днем, на самом деле парень толковый и интересный. Не будь Антон в Арсении так по уши, давно бы им уже брак благословил и лично медовый месяц оплатил в Дублине. Даром, что это его мечта была.       Чем больше проходит времени, тем меньше у него с Арсом остается общих тем для обсуждения, которые не связаны с Выграновским. Почувствовав близость родной души, Арсений начинает делиться важными вещами с Эдом, чтобы потом лишь словом обмолвиться с Антоном, что: «ну да, была ситуация, но я уже разрулил все, не парься». И это являлось тем, чего Антон так сильно боялся в начале, когда эти голубки только познакомились. Он Арсения терял, а тот и не замечал этого. Может, и не намеренно, но отдалялся, чтобы проводить с благоверным как можно больше времени и не растрачивать себя на менее важные вещи. И, к сожалению, Шастун оказался среди этих самых недостойных графского времени мелочей. Арсений был тем самым непреодолимым романтиком, которому хотелось пропитаться любимым человеком от и до, не теряя себя, но находя свои отголоски в другом, а для этого приходилось чем-то жертвовать.       Обидно было до ужаса хотя бы потому, что любить этого придурка Антон меньше не стал. Лишь молча надеялся, что когда конфетно-букетный период пройдет, Арсений протрет свои заляпанные розовые очки и вспомнит кто его от блевотины на студенческой весне отмывал, таблетки при болезни привозил и не давал с голодухи помереть, когда стипендия заканчивалась. Короче, надежда в его случае действительно собирается биться до победного конца.       В двадцатых числах июля Антона поднимают ни свет ни заря настойчивым дверным звонком и долбежкой в дверь. Проклиная бабу Нюру из соседней квартиры, потому что только эта старая карга способна разбудить мертвого по своей прихоти в любое время дня и ночи, Антон открывает дверь и не успевает сказать ни слова. Арсений стоит на пороге его двушки, горит ярче бенгальского огня в новогоднюю ночь и весь аж подпрыгивает от нетерпения.       Он вталкивает Шаста в квартиру, игнорирует любые вопросы и начинает дебоширить. Именно это слово хочется использовать Антону, когда Попов переворачивает его гардероб, достает какие-то вещи, трусы, скидывает все это на диван и приказывает одеваться. Антон в конкретном ступоре, но требование выполняет, после чего ему в таком же приказном тоне говорят следовать за командиром.       Уже после того, как они покидают жилой район, Арсений все-таки сознается, что за спешка. Он краснеет аки девчонка перед строгим, но симпатичным преподавателем и говорит, что они с Эдом все же решились: они попробуют взлететь. Антон в ту же секунду останавливается и беспомощно смотрит в горящие глаза друга.       — Погоди, а я-то там зачем?       Арсений как-то резко пожимает плечами, опускает глаза и что-то бормочет под нос, отдаленно похожее на: «я без тебя не смогу». Видимо, пока эти голуби будут лететь, сердце Антона будет безбожно падать на дно того места, над которым будут проверять совместимость. Парни молча возобновляют движение и больше ни о чем не говорят.       Они приходят к какому-то небольшому утесу в парке. Упадешь — не помрешь, конечно, но пару костей точно поломаешь. Правительство озаботилось безопасностью потенциальных летунов, но дало им шанс распробовать в полной мере ощущение свободного падения.       Эд уже стоит в указанной для падения точке. Антон не видел его чуть меньше месяца, но почему-то сейчас в глазах Выграновского словно не хватает какого-то важного чувства, которое он точно должен испытывать перед таким знаковым событием. И это, откровенно говоря, очень сильно Шастуна настораживает.       Первый совместный полет — это не просто проверка на совместимость. Это первое доверие, первое признание, что ты лишь рядом с этим человеком можешь расправить свои крылья. Подтверждение связи в их мире гораздо интимнее, чем секс или слова любви. Именно поэтому пары не бегут на такие склоны при виде потенциального соулмейта сразу же. Они притираются и для самих себя выбирают, а готовы ли они на этот шаг? Родственные узы — это не всегда про счастливый брак и здоровое потомство. Это так же про слезы, долгие разговоры с запахом сигаретного дыма на кухне в три часа ночи и болезненное прощание, потому что не всегда то, что дается тебе свыше, тебе действительно необходимо. Поэтому, и только поэтому, первый полет так важен. А в сгорбленной фигуре Выграновского не чувствуется и намека на осознание этой самой ответственности, что ляжет на него после шага в пустоту.       Арсений напоследок крепко сжимает плечо нахмуренного Антона и идет в сторону Эда. Встает рядом с ним и улыбается. Потеряно и совсем немного печально растягивает уголки губ, будто прощается с давней мечтой, которая маячит где-то за фигурой в кожаной куртке. Улавливает сбоку движение и видит, как Антон подходит ближе, будто собирается прыгнуть вместе с ними, но замирает чуть поодаль от края. Делает глубокий вдох, закрывает глаза и шагает вперед.       Уже в полете он понимает, что не чувствует чужой руки в своей, а тело, точно камень, летит с утеса вниз. Никаких крыльев, приятного чувства невесомости и всеобъемлющей любви. Только паника, судорожные попытки зацепиться за воздух, чтобы прекратить падение и слезы в глазах.       Антон пристально наблюдает за фигурами, но не может понять в какой момент тело Арса скрылось внизу, а Эд остался на подмостке. Он не прыгнул. Струсил. Отступился. Не посчитал нужным пойти за Арсением. А, может, просто признал, что тогда бы они оба просто упали с высоты третьего этажа. Решил пожалеть себя, но не подумал о человеке, который искренне верил в их совместимость.       Он кидает на ошарашенного Антона извиняющийся взгляд, кивает в сторону обрыва, а сам делает шаг назад. А дальше работает только тело и пульсирующая в голове мысль: «успеть». И на все про все уходит не больше секунды. Дальше понятие времени размывается напрочь и остается только желание спасти. Уберечь, и больше никогда не позволить уйти.       Шастун с разбегу ныряет в карьер и стрелой летит вниз. Благодаря падению вниз головой, площадь сопротивления уменьшается, что позволяет Антону с немыслимой скоростью добраться до дергающегося в невесомости Арсения. Шастун тянет свою руку к чужой, намереваясь поймать изгибающуюся конечность, но та вечно выскальзывает из захвата и уходит от касаний.       — АРС!       В голове не остается ничего. Сердце наравне с мозгом кричит от беспомощности и, когда до земли остаются считанные сантиметры, Арсений открывает покрасневшие глаза и с неуверенным: «Антон», — тянется к нему и хватается за руку.       Шастун жмурится и на какой-то невероятной волне адреналина напрягается всем телом, тянет чужую кисть к себе, впечатывается грудью в чужое тело и… не чувствует никакого движения. Столкновения не происходит. Он неуверенно открывает глаза, все так же крепко прижимая к себе трясущегося Арса, и понимает, что земля больше не приближается. Они зависли над ней, сжимая друг друга в неистовых объятиях.       — Арс… Арсюш. — безумный всплеск эндорфинов, кажется, напрочь отшибает Антону мозги. Его тоже слегка потряхивает, но уже не от страха, а от накатившего осознания, что только что произошло. Он проводит носом по чужому виску, стирая капельку пота, опускается к уху и ласково, облегченно шепчет: — Открой глаза, родной. Тебе понравится, я обещаю.       Арсений до боли сжимает его плечи, но после вкрадчивого голоса удивленно открывает глаза, и смотрит на Антона. Он не оборачивается на землю, не вертит тыковкой по сторонам. Лишь бесконечно долго всматривается в зелень напротив и судорожно глотает воздух ртом. Ему нет дела до пейзажа вокруг, стайки птиц над головой или собственного ощущения воздушности. Сейчас все замерло перед лицом неоспоримых фактов.       — Ты прыгнул за мной. — произносит пораженно и так растроганно, что у самого Антона сжимается сердце от изобилия благодарности в тихом голосе.       — Прыгнул.       — И мы оказались соулмейтами.       — Оказались. — еще более довольным голосом тянет Шастун, но быстро спохватывается.       Он не знает реакции Арсения. Они не для того дружили все те годы, чтобы сейчас разойтись по разным углам, потому что «да ты ж мне как брат, а инцест я не принимаю, даже если это дело сугубо семейное». Но Арсений не выглядит расстроенным, злым или разочарованным. Он вдруг отпускает одно плечо и тянется освободившейся рукой к чужой щеке. Касания эфемерные, почти неощутимые, но из-за полной концентрации фокуса Шастуна на этом испуганном комочке в своих руках, он ощущает абсолютно все. Осторожное поглаживание кончиком большого пальца едва различимой щетины и вдруг тихий хлюп носом.       Они все так же висят над самой землей проверочного пункта, притягивая взгляды разгильдяев-прохожих, и не могут ничего сделать. Просто смотрят друг на друга не в силах расцепиться.       — Может, мы отлетим в более уединенное место и, наконец, поговорим? — Антону не хочется лопать их пузырь неожиданного трепета, но чужое внимание действует слишком отрезвляюще и неприятно.       Арсений соглашается, отстраняется от чужой груди, но хватается за руку, переплетая пальцы в замок.       Камень с души Антона и правда падает в этот день, но не от боли, а облегчения. У Арсения для него припасена гора извинений за свое поведение, обоснованное неожиданным недостатком Шастуна и переизбытком не того человека; тонна невысказанной за все годы нежности и море ласки. Он утыкается в чужую шею, бормочет что-то о слишком долго скрываемых чувствах и страхе быть отверженным. Бурчит на заразу Эда, который давно все понял и которому принадлежала идея позвать Антона на их проверку. А еще очень осторожно обнимает Антона и говорит о том, что, то время, что он старался абстрагироваться от Шастуна, чтобы доказать свою независимость от него, было худшим в его жизни.       Антон на это мало что говорит. Он и не хочет. Ему достаточно любить своего человека ушами и позволять ему говорить обо всем, что в нем накипело. Он только иногда прерывает его словесный поток и целует. Нежно, долго и с упоением, наконец, позволяя себе отпустить все тревоги и насладиться теплом родного тела, которое льнет ближе в ответ. Как ему этого и хотелось. Потому что Арсений всегда хотел получить свои крылья, а Антон — поцеловать улыбку своего чуда. Как же все-таки хорошо, что в природе так устроено, что у соулмейтов мечты должны сбываться.