ты просто этап, руслан

где ты?

      Февральские морозы добрались до Ачинска. Злостная пурга с быстрым ветром разносили снег по улицам, наметали его на окна и балконы, засыпали машины и дороги. Город детства Руслана. Маленький и разбитый, холодный и грязный. Высеченные в памяти места и улицы, люди и лица. Город, что должен лечить душу отголосками светлого детства и молодости. В Питере совсем не хватает чего-то ему родного. Чего-то, что раньше очень грело, что заставляло двигаться, что всегда было где-то глубоко внутри.

где ты? дождусь ли когда-то ответа? здесь ветер и замёрзшее лето. здесь льдины, и кай вместе с гердой ищут путь домой.

Он расстался с Юликом. Удар в спину, выстрел с дробовика, штык-нож в сердце — с чем он вообще ещё мог сравнить боль? Хотя больно уже не было. Уже стало никак. Уже не больно, когда зажженная сигарета тушится об бледную кожу запястий, когда ярко обжигает, как в агонии, кипятком, когда тонкий острый край лезвия чертит тонкую красную линию на плече. Он так хотел услышать, что все это время Юлик так же скучает по нему, так же хочет позвонить, написать, так же убивается и так же страдает. Что Юлик его все так же любит. Сам пытается строить себя холодным и ровным, спокойным и остывшим, будто его совсем не трогает произошедшее, как пышные снежинки старые сугробы, коим лежать и лежать, что с ними, что без них. Ему совсем все равно и знать он его абсолютно не хочет, оскорбляет и выключает от него уведомления, надеясь никогда больше не увидеть иконку сообщения напротив его контакта. Его ничего не волнует, как не волнует ледяное море айсберг, как не волнует сердце холод ледяной. Руслан хотел бы кричать от отчаяния, но голос застревал где-то в горле. Хотел кричать ему в трубку, позорные, стыдные слезы текли ручьем.

полюби меня заново,

я не помню, как правильно.

будто только встретились мы,

полюби, полюби, полюби

На душе скребли кошки, но он всеми силами старался заткнуть ненравящиеся ему чувства. Глядя на погоду, все больше и больше, как тысячей нитей, притягивались воспоминания и слова, что он не хотел слышать, о которых он не хотел когда-либо больше думать. Как они вместе снимали вейперов, как гуляли по питерским дворам колодцам ради съемок, как снимали реакцию на школу. Как ещё год назад он жаловался ему на ужасную погоду. Ещё полгода назад они провожали лето, строя планы на следующее. Ещё полтора месяца назад, сразу после курантов, он говорил ему громкие слова о любви. Ещё 2 недели назад, он возненавидел его до потери пульса, до дрожи в руках и голосе, до боли в груди и ломоты в костях. Как бы он не отрицал, рано или поздно ему придется смириться с самим собой. Он обожал его слова. Его громкие, торжественные обещания, заявления и клятвы, что сейчас казались смешными. «Навсегда», «навеки» и «вместе», что щипали больнее ярко-красных полос на плечах. Любил так же, как ненавидит сейчас. Так же, как ненавидит смазливое «бывший», что в речи заменило его имя, так же, как мерзкие слезы, что так по-детски и глупо не переставали течь последние дни.

полюби меня заново,

я не помню, как правильно.

будто только встретились мы,

полюби, полюби, полюби

Полюби его, пожалуйста, Юлик. Полюби его заново.

Напомни сладкий вкус нужности его бездарной жизни.

Полюби его, Юлик, пожалуйста, верни блядскую веру в жизнь.

Полюби его, Юлик, напомни, каково не скрывать эмоции.

Каково, когда ты прямо и смело говоришь, что ты скучаешь, что тебе больно и капли едкого стыда не капают на сердце. Но из едкости сейчас лишь классический винстон в мужской ладони. Сигарета перекатывается по пальцам, за секунду поджигается и сразу делается затяжка. Кухня, выглядящая ещё советской, пропахла сигаретным дымом за последние выкуренные полпачки. Руслан сдается. Выпивает для храбрости прямо с горла. Одно движение и долгие, мучительные гудки ударили по ушам, пока сердцебиение учащалось с каждой секундой. По горячим щекам начали течь слезы. В горле будто запершило, стягивая до боли, предстоящие слова душили заранее. — Да? — слегка хриплый голос Онешко, подпорченный плохой связью. — Рус, ты? Чего тебе? — Это правда? Это серьёзно он? Ни сон, ни сказка, ни пьяная выдумка? — Да чего тебе, блять, че ты молчишь? — Не хочешь по приезде видос заснять? — голос дрогнул. Прекрасно слышно его состояние. — Какой видос вообще? Рус, ночь на дворе, ты мог хоть время прикинуть или ты пьяный совсем? Ты только это блять хотел? — все более и более раздраженно. — Да нет, я, чего. Просто думал и, я, ты знаешь, я соскучился. Слишком. Я тебя всё ещё люблю, просто подумал… — совсем ушел в рев, обрываясь практически на полуслове. — Да пошел нахуй. Я тебе не первый раз говорю, Тушенцов, ты просто блять этап жизни. Игрушка. Опыт. Понимаешь? Это не причина мне названивать по вечерам и заливаться. И прекрати реветь, не будь ты ребенком, отъебись уже.

И правда.

Правда.

Осколки сказки рассыпались на глазах. Стало даже будто холоднее. Слезы на пол минуты остановились, оставляя лишь мокрые полосы на щеках. Глаза шире распахнулись, разлепляя мокрые ресницы. Руки сами начали искать сигареты. До ужаса больно, но так смешно, что Руслан даже не сразу заметил, что заходится практически истерическим смехом. Сгибаясь, сжимая ткань темной домашней толстовки.

Не сдалась ему эта любовь. Не сдалось ему ничего. И пусть холод рвет душу на куски, он лучше разорвется, чем ещё раз так унизится.

полюби меня заново, я не помню, как правильно. будто только встретились мы, полюби, полюби, полюби