little kitty, big bad snake

— Так дальше не может продолжаться. — Абсолютно солидарна, — деловито отзывается Рюс, не поднимая головы и продолжая рассматривать треклятые документы — подсчёты раненых, отчётности о развитии прискорбной ситуации для высшего чина. В вошедшей женщине признаёт одного из своих наиболее упорных и оттого выдохшихся врачей — только у них такой требовательный и решительный тон голоса в разговоре собственным капитаном. — Операция по возращению холмов Руссо — это, конечно, очаровательно, но я не знаю, чем думают командующие коалицией, если считают… Что-то не так. Рюс слегка поворачивает голову. Сетчатку прожигает кричащий рыжий цвет волос, стриженых под каре. Ни у докторов, ни у медсестёр её дивизии такой причёски нет. Теперь оборачивается полностью, всё ещё склоняясь над рабочим столом, заваленным кипой бумаг, читай — макулатурой. — Сержант, — с холодом приветствует Дюваль. — С вами что-то случилось? Я так понимаю, что вы дошли до моей палатки самостоятельно, откуда следует, что это не вопрос жизни и смерти. Посему рекомендую найти одного из моих подчинённых, пока я занята вопросами бюрократии. Долгое молчание. Сержант с крайне напряжённым, страдальческим выражением рассматривает Рюс, не жалея времени, — и этим напоминает пациентов, которые на её глазах, пока она зашивает их и бинтует, осознают неминуемое приближение собственной кончины. — Вы бьёте её, — хмуро и бестактно выдаёт Браун. Рюс вмиг выпрямляется, размяв затёкшие плечи, и встаёт лицом точно к своей гостье, ведь от противника отвернётся только самый отпетый трус, а её чину такое не положено. Даже если это она и есть — трусиха. — Прошу прощения? — Ирэн Рэд, — с каменным выражением поясняет сержант, — солдата под моим началом. Вы её бьёте. Брови заинтересованно взлетают вверх, голова сама собой находит руку, опирается на неё, потрясённая накатившим абсурдом — чтобы низшее звено позволяло себе такое! Рюс звонкой трелью смеётся, исподлобья поглядывает на гостью, между прядями светлой чёлки различая рыжее недовольство. — Во благо спора допустим, что это так, — уступает она со снисхождением, всё ещё смеясь. — Теперь просветите, каким же боком это касается вас. — Меня касается всё, — ровно отвечает Браун, — что может негативно сказаться на общем состоянии моих солдат. — Ирэн — одна из способнейших боевых единиц коалиции, — парирует Дюваль, невпопад чувствуя озадачивающую гордость за своего щенка. — Вы считаете, она не справится с тем, в чём вы меня так легкомысленно обвиняете? До того ютившись скромно в проходе, кошка Браун наконец решается зайти глубже внутрь палатки, комично встаёт по стойке смирно — каков официоз. Будто ей есть дело до званий в данную секунду. — Вольно, — тем не менее объявляет Рюс из любви к забавам. По заученной схеме сержант расслабляет позу. — С побоями, может, и справится — не впервой, — продолжает она. — Но дело не совсем в этом. — Помилуйте уж и меня, и себя — ответьте, тогда в чём же? Пару секунд Эгглер Браун мнётся, истерзанная сомнениями и страхами, и какая же это редкость — увидеть самого храброго и предприимчивого сержанта в столь унизительном состоянии. Следующие несколько недель Рюс будет вспоминать эту картину и праведно глумиться, пусть и в пределах собственного сознания. — Она любит вас, — объясняет сержант серым шёпотом, будто очень долго и честно носит по собачонке траур. Может, это верно: тот, кого угораздит пересечься с Рюс Дюваль или — не дай Бог — стать полноценной частью её жизни, в одно ключевое мгновение застрянет одной ногой в могиле. Целесообразно сочинять панегирики уже сейчас. Скованная тяжёлым ужасом невыносимой текстуры, Дюваль сглатывает и отводит взгляд — только на секунду, чтобы перевести сбоящее дыхание. Любит. Любит её. Но кошка, конечно, нисколько не понимает, что́ за слова произнесла и какое значение они имеют для Рюс. И никогда не поймёт, никто никогда не поймёт, потому что она обречена в одиночку бороздить океаны, полные собственной крови, те же самые океаны, на дне которых ещё десятилетия назад обустроились залежи костей с сохранившимися на них ошмётками мяса — единственные останки дорогого человека, пущенного по ветру исключительно по её вине. Вот что получается, когда влюбляешься в змею: хочет того или нет, в конце концов она наносит глубокий укус, распространяя по венам смертоносный яд. Рюс скорее утопится в алых водах сама, — таких же алых, как и шерсть Ирэн — чем позволит ей стать очередной кальциевой горсткой на рельефе морского дна. — И каким образом наивный, примитивный, жалкий котёнок вроде вас пришёл к этому любопытнейшему выводу? Успешно выстояв оскорбление, сержант сцепляет руки в замок за своей спиной — наверное, кулаки так и чешутся помассировать капитанскую физиономию. — Ирэн очень гордая, вы и сами должны это знать. Она никогда не позволяет людям принижать или притеснять её. Не то чтобы кто пытался — все боятся. Однако вы… — Браун громко выдыхает. — Вы — другое дело совершенно. Вы не щадите её, не тратите на неё ни одного доброго слова, а она всё плетётся за вами, просится к вам, вкрадчиво уточняет ваше состояние у всех, кто с вами работает. А потом возвращается обратно в полк исцарапанная и покалеченная, с синяками. Никому, — она резко повышает голос, — никому больше она не спускает подобное с рук! Либо это любовь, либо сумасшествие. Горький жизненный опыт показывает, что любви без сумасшествия не существует. Рюс усмехается, проглатывает полный отчаяния крик и делает шаг навстречу сержанту, чтобы, будучи на голову выше, возвыситься над ней, как привыкла делать в любом споре, подчеркивая своё превосходство. Приём всегда работает безотказно и топчется на самоуверенности оппонента, но… Эгглер Браун не из робкого десятка — смотрит снизу вверх нагловато и беззастенчиво, не желая отступать. — Отдаю должное, сержант: Ирэн равняется на вас не на пустом месте, — захваливает Рюс и в полную силу скалится, обнажив острейшие в рядах рептилий зубы. — Вы будете рады услышать, что она точно переняла ваше безрассудство — как иначе назвать то, чем вы сейчас занимаетесь? Вы безо всякого приглашения заявляетесь к человеку, руководящему надзором над больными в том числе вашей армии, и ведёте себя так, будто имеете право читать ему нотации о его личной жизни, которая, говоря кстати, не ваше кошачье дело. Мне плевать, какое оправдание вы себе напридумали, будь то беспокойство о безопасности солдата или нечто более личное, но менее благородное, факт остаётся фактом: затеяв этот разговор, вы попытались прыгнуть выше головы. Одна радость — башку об потолок не расшибли, потому что склеивать ваши мозги воедино в любом случае пришлось бы мне. Секундная заминка. Сощурив глаза, Браун улыбчиво отвечает: — А это весьма лестно, капитан — получается, вы думаете, что мозги у меня всё же есть. И с каждой секундой в этом всё больше сомнений. — Именно поэтому вы должны понимать, что у вас, равно как и у меня, есть обязанности, требующие исполнения. Не занимайте моё время, заодно себе подсобите. Ну а если не избавите меня от своего скверного присутствия, то… — Рюс так не заканчивает мысль, предпочитая дать волю воображению сержанта. — Вы не посмеете. — Не посмею? — обескураженно прикрикивает она, истерично посмеиваясь. — Только попробуйте сказать это ещё раз! — Вы не посмеете, — тут же стоически повторяет сержант, не дрогнув, что весьма уважительно, ни одним мускулом, в то время как Рюс начинает потряхивать. — Я не могу знать точно, каков ваш план и что у вас на уме, но по мне так похоже, что вы пытаетесь оттолкнуть Ирэн, прогнать её. Только вы сами понимаете, — даже не вздумайте мне об этом врать — что эти избиения абсолютно бесполезны. Она вытерпит всё, она будет преданно следовать за вами и цепляться за вас, потому что она такой человек. Почти всё, вернее, — Браун вскидывает ранее сложенные по швам руки и широким жестом указывает на себя. — Если хоть пальцем меня тронете, капитан, она больше никогда не посмотрит в вашу сторону. И вам это известно. Хоть вы и пытаетесь заставить её ненавидеть, выходит плохо, ведь вам не под силу сделать то, что требуется, чтобы действительно отвадить Ирэн от себя. — Заткнись! — рявкает Рюс, сжимая воротник этой вшивой, борзой кошки. — Потому что вы любите её в ответ. — Замолчи нахуй! — она судорожно выдыхает, и ей почему-то больно, так больно дышать, так больно просто быть, терпеть бессмысленное, незаслуженное существование в собственном жалком теле; тошно слушать все эти слова, видеть безутешные глаза свихнувшегося сержанта — доказательство слабостей Рюс, непредусмотрительно выставленных на всеобщее обозрение. Отец бы забил её за такое до полусмерти, если бы прознал. — Убирайся к херам отсюда, — шипит она и дико, яростно отшвыривает безмозглое, противное млекопитающее — подальше от себя, только бы подальше. Ни сержант Браун, ни правда, которую она сегодня принесла, Рюс даром не сдались. — Тебе очень сильно повезёт, если при следующей нашей встрече я не оставлю тебя калекой! Оправившись от жёсткого падения на спину и отряхнув свою форму, Браун тихо-тихо отвечает: — Я всего лишь не желаю видеть её страданий, капитан… А она поверит, если Рюс ответит, что то же самое относится и к ней? Поверит ли хоть кто-нибудь, если прознает, что боль этой чёртовой собачки троекратно отзывается в самой? И поверит ли сержант, если Рюс пояснит, что именно по этой причине с горем пополам пытается отдалиться от Ирэн, заставить на дух не переносить или вовсе презирать? Глупой девчонке никак невдомёк, чем это всё в итоге закончится. Этот романс заранее был обречён на провал, и если бы знала, к чему приведёт игра с едой, то ни на метр не приблизилась бы к грёбаной Ирэн Рэд! Рюс ещё месяцы назад погибла бы где-нибудь на поле боя, если бы вовремя потянула себя за шкирку, если бы не позволила Ирэн спасти её от самой себя, если бы прокляла и пригрозила не обмениваться больше ни словом. Ей давно следовало умереть, но убить себя не хватает ни смелости, ни бесстыдности — как же, гениальная врачевательница и по совместительству дочь самого Министра покончила с собой? Даже во смерти она не выдержала бы жалости, смешанной с осуждением. И эта гордыня теперь вылилась в трагедию — в любовь, которой нет начала и нет конца. В точности как тогда, в точности как было с Сесиль… но где же Сесиль сейчас? Правильно. Нельзя. Нельзя допустить этого ещё раз, как бы Эгглер Браун ни умоляла от имени своей ненаглядной протеже и как бы собственный разум ни скулил об искренних желаниях. — Её страдания, сержант, — хрипит Рюс, пусть и не до конца пришла в себя, и наблюдает за тем, как она поднимается, потерянно шатаясь, — меня не касаются. Они для меня всё равно что пустой звук. — Капитан… — Ещё хоть слово поперёк — живой отсюда не выйдете, вы меня услышали? — Так точно, — вздыхает Браун, окончательно принимая поражение. — Но если вы всё же позволите сказать… — Не позволю, — отрезает Дюваль. — Выметайтесь сейчас же. Однако вместо сиюминутного исполнения приказа сержант так и остаётся стоять, подпирая рукой письменный стол, так и ломящийся под весом бюрократической макулатуры, от содержания которой в голове не осталось ни следа. Вот уже Рюс собирается начать скандал во всю переданную по наследству мощь, но слова застревают поперёк горла, когда её глаза встречаются с глазами Браун — широко раскрытыми, полностью ошарашенными, влажными и оттого ярко переливающимися в тусклом свете керосиновой лампы. И только теперь ощущает на щеках протоптанные дорожки до сих пор текущих слёз. Она плачет на виду у подчинённого. На виду у себя самой. Возмутительно. Шокирующе. Неподобающе. Несоразмерно статусу и имени. Во что же она превращается? И как эту метаморфозу прекратить? — Капитан Дюваль… — тянет Браун вновь, но на сей раз жалостливо, не понимая, куда и как смотреть, чтобы не оскорбить, и этой мерзкой, чересчур человеческой интонации достаточно, чтобы зажечь нехорошее пламя в чешуйчатой груди. — Вон отсюда! — до крови орёт Рюс, с невиданной одержимостью разглядывая пол, выложенный кривыми досками. — Сейчас же! В последний раз оглянув её взглядом, полным искреннего, бесстрашного сожаления, сержант смеет напоследок поучить: — При всём уважении, — и поучить со всей доступной мягкостью, выводя из себя ещё сильнее, — вы совершаете ошибку. — Ошибка была совершена со стороны ваших родителей, решивших вас зачать, сержант Браун, — жёстко отвешивает Рюс, на полсекунды жмурясь, чтобы избавиться от слёз, уговорить окружение не расплываться, словно топлёное масло. — Я своё сказала. — Не сказали, — а мразь всё не отступается. — И в любом случае услышать изначально было положено не мне. — Она услышит, — с жаром обещает Дюваль, болезненно выдавливая из себя смешинки, — непременно, уж вы поверьте, если посмеет сунуться ко мне ближе, чем на метр. Никакого «если» — рано или поздно это произойдёт, потому что однажды ей приспичило избавиться от скуки, прибегнув к помощи некой крикливой собачки, которая не имела по факту никакого значения, а если бы сгинула на следующий день, то никто бы не заметил. Рюс нашла бы новую игрушку, более удобную и менее своенравную. Но соль как раз в этом — «бы». Привычный уклад жизни резко сошёл с рельс, а вместе с ним — то мало-мальское удовлетворение, которое привносили эти самые игрушки, разодетые по-солдатски. Ни одной марионетке больше не суждено сравниться с Ирэн Рэд, и это зря. Это всё очень зря. Бесячей кошке хватает ума удалиться совершенно бесшумно — и в этом вся она. Когда хочет, не приносит никаких проблем, но только взбредёт ей что-то в голову… И поразительное всё-таки между ними сходство. Слишком поразительное, ноющее, отзывающееся в груди, ещё больше раззадоривающее на слёзы — боги, слёзы! Рюс тут же собирается воедино, как детский паззл на сто кусочков, утирает влажные щёки рукавом военной формы, вытащенным из-под рукава врачебного халата, но всё тщетно. Сколько бы слезинок ткань ни ловила, втрое больше капает следом, и это бесконечная, бесконечная, бесконечная затея, как и страдание её, как и унижение. Она смастерила себе ад, не успев умереть. И Ирэн суждено сотлеть в его пламени вместе с ней.