Шутка

Нихуя его, конечно же, не пускают. Через окно — толстое, как зелёное дно бутылки, — белым шумом несётся ругань. Дима держится за неблагородный пластик, сжимая рукой ухо уродливой двери, и прижимается мокрым лбом к стеклу. Смеётся, как сука. Дошутился, блядь. Обернуться-то стыдно, но надо: через силу, через не хочу, через «Отвернись, твою мать» (хотя кто его будет слушать). Дима оборачивается. И застывает: три ступени отделяют от спуска в самое пекло ада. Он не знает, сколько это длится, но, когда Антон выходит из машины и совершенно по-уёбски складывает руки на крыше, пялясь уже открыто, он понимает, что, кажется, задержался. Ну ничего, хмыкает Дима. Не сломается. Подождёт. Ёжась от холода, лезет за сигаретой. Жаль, рак лёгких не поражает мгновенно. — Не допизделся, — вместо «извини», залезая в машину, произносит Дима. Единственный свет в три часа ночи — фары Антона, и он надеется, что в них не видно, что творится с его лицом. И что Антон не станет комментировать его грёбаное фиаско ни сегодня, ни завтра, ни-ко-гда вообще. — Там есть шарф, — замечает, стрельнув взглядом, когда Дима зарывается в жалкий красный бомбер (завернись в целлофан — холодней бы точно не стало). Алкоголя в Диме постольку поскольку: кривою походкой, тошнотой и сожалением обо всём, что выпил, — в общем, номинально. Не греет уже ничуть. И не будь так хуёво, шарф бы точно не взял. От желтушной шерсти разит горьким одеколоном (вонючий вкус Антона) и линяет просто будь здоров. Пропахнет футболка. Точно. Зато мягко. И к пальцам, прижатым к шее, постепенно приливает кровь. Так что нормально. Можно потерпеть. Сделать вид, что отскакивающий от зеркала взгляд Антона его не беспокоит. Или — ещё лучше — сделать вид, что Антон не смотрит. Прикрыть глаза, постараться не дёргать веком (спасибо, таурин) и не ждать подлянки в ответ. Диму рубит. На линии сомкнутых век режется усталость. А в голове то ли пусто, то ли зыбко, то ли мысли свиваются в страшный чёрный клубок. Всё и ничего. Отрубили бы эту голову, честное слово, заебало жить. В этом состоянии он проводит вечность, что они ползут по автостраде (можно подумать, Антон забыл, как водить). А затем чужая рука опускается на колено, и Дима, дёргаясь, почти расшибает голову. — Мы на месте, — с самым спокойным взглядом на свете говорит Антон и соскальзывает рукой, выходя наружу. Сука. Боже. Дима неверяще переставляет ноги, спотыкаясь и прячась глубже в шарф. Ехать час — это испытание. Ему срочно нужно отлить. Это поэтому колет в рёбрах и гадко жмёт в штанах. Антон не имеет никакого отношения к тому, что ему тяжело ходить. У его вычурной двери Дима нетерпеливо перекачивается с одной ноги на другую. И трясётся, будто собака. Где здесь туалет, он ещё помнит прекрасно. Разувается на ходу, спихивая кроссовки по коридору. Предусмотрительно запирает дверь. Думай. Думай. Надо соображать. Дима воет. Правой рукой мнёт своё лицо (левая сейчас занята другим; Дима многозадачный, да). Под неровную дробь остатки его стипухи горько сочатся в слив. В попытке оттянуть время Дима даже умывает руки: ну конечно, пижонским мылом, от которого пахнет хлеще, чем от его шарфа. Антон — ну конечно — ждёт его у двери. Закричать бы сейчас. Простонать поражённым зверем и скатиться на пол. Сказать: «Не трогай меня. Я останусь здесь». Проспать до утра. Проснуться с затёкшей шеей. И, побито ища кроссовки, выползти на волю, пока Антон видит десятый сон. План херня. Может, просто остаться в ванной? Просидеть над толчком, пытаясь вытолкнуть из себя те неполных два года, которые снова привели его в квартиру Антона? Выблевать, наконец, «я вообще никому, кроме тебя, не звоню»? Пока Дима думает, Антон успевает окинуть его взглядом и потянуть куда-то за собой. Диме хочется спросить (чтобы хоть как-то — да, по-дурацки, но иначе никак — заполнить тишину): «Ты чего приехал?» Не из вредности. Не чтобы услышать, как Антон смеётся сквозь зубы. У Антона — круги под глазами, такие же, как у него. И таблетки лежат прямо на стиралке, чтобы с утра не нужно было искать. Ещё у Антона охуенно большая кровать. Дима без приглашения садится на край в своих грязных джинсах и, не думая, падает спиной, чтобы в ту же секунду подскочить на пружинах и замереть, раскинув руки в стороны. Пружинами вышибает мысли: и о том, что Антон, вообще-то, всё ещё над ним; и о том, что пивная диета инвестируется в несгораемые активы на его боках; и о том, что так он не лежит даже дома, когда где-то рядом сёстры. В белой футболке (потяни — и какая футболка?), уязвимостью точно кверху, если захочешь — можно коснуться рукой. Даже смеяться сложно: спустя столько времени думать, что Антон не тронет то, чего нельзя. И не ошибаться. Чёрт. Дима силком перекручивается и ложится на бок, вытянув руки перед собой. Антон присаживается на корточки, смотрит, утыкаясь щекой в кровать, как аллигатор из-под кромки воды. Так, что во рту сразу становится сухо и глухой запах одеколона, прицепившись к футболке, начинает жечь ноздри. Как будто Диме надо напоминать, как именно пахнет Антон. Антон неторопливо поднимается снова. Уходит за водой. Когда он опускает стакан и недобитый блистер (интересно, таблеток стало меньше?), Дима думает только о том, как от пальцев Антона запотели стенки. О чём думает Антон, когда отрывает недопитый стакан от его лица, Дима уже не знает. У Димы вода с подбородка катится по шее: на футболку, за шиворот и куда-то вниз. И в глазах снова режет — хочется закрыть. Губы мокрые. У Антона — сухие. И от тёплых рук не только стекло потеет. Антон, конечно, не такой мудак. Облить и раздеть — не его стратегия. Но когда он — с абсолютно идиотским выражением — хочет отстраниться, Дима вцепляется в ворот его футболки. Жалко и неосознанно. И надеется, что, когда он прижмётся снова, Антон не станет смеяться.