Миза

Ей приходилось натягивать эту нелепую резиновую улыбку каждый раз, когда рядом оказывался Саске. Ей приходилось делать вид, что сердце не замирает и нет ничего особенного в накатывающей слабости, когда рядом оказывался сенсей. Ей постоянно приходилось притворяться. Потому что таков сценарий. Потому что — черт побери — так решили укуренные мангаки, которые что-то там проанализировали, что-то промониторили, что-то… Да уж, среди них явно не было взрослых, думающих людей. Хотя… если подумать, кто воспринимает всерьез анимешного перса? Уж точно не Кишимото. И не те, кто пришел после него. Они ведь правда думают, что за персонажами не стоит ничего сверх того, что заложил создатель. Что у них жизни на двадцать минут серии. Что их потолок — это несколько секунд нечаянной встречи взглядов и робкое прикосновение грубой ладони к щеке. Всего несколько секунд… За этот момент Сакура ненавидела сценариста особенно. Уложить ее в гендзюцу в тот единственный раз, когда Какаши показал свои чувства? Когда прикоснулся к ней по-особенному, не как к ученице! Когда защищал ее перед этим упертым Учихой, невольно выдавая свою боль! Это было слишком жестоко. Никто не знал, какой финал этой сцены покоился в скомканных черновиках на дне мусорной корзины. Никто не видел того, что могло бы быть, если бы кое-кто не струсил и показал нарисованное. Никто… Потому что все были против этого союза. Поэтому Какаши так и остался один, а Сакура тянула свою жизнь матери-одиночки с нелюбимым мужем, уехавшим в десятилетнюю командировку. Улыбалась сквозь слезы. Радовалась скрепя сердце. Делала вид, что все в порядке. Что ей нормально. Что отыгравшиеся на ее судьбе традиции — это ок. Да. То, что нужно, ее характеру. Делала вид, что, когда в одной комнате с ней появлялся Шестой хокаге, она не начинала чаще дышать и вытирать вспотевшие ладошки о край дурацкой туники. Старалась не задерживаться взглядом на его лице дольше необходимого. Старалась не угадывать контур его губ под маской. И не вспоминать те скомканные листы, на которых она видела его без маски. На которых его губы улыбались ей открыто, а потом… целовали ее… Он ведь тоже знал. Что финал мог быть иным. Он ведь был на тех черновиках вместе с ней. Он говорил ей те самые слова, от которых расчетливая рука сценариста заставила отказаться. Он прикасался к ней и помнил, каково это. Он помнил, как затухал ее взгляд, когда Саске снова и снова находил причины, чтобы оказаться подальше от Сакуры и поближе к Наруто. Чтобы оставить Сакуру в одиночестве. Без малейшего шанса на счастье. Какаши помнил. Но ничего не мог сделать. Потому что так решил создатель. Все, что ему оставалось, дурашливо ерошить розовые волосы, предвкушая ответный порыв стать ближе и краткий миг единения. Смотреть в блестящие зеленые глаза, стараясь не выдать глухую тоску. И вовремя отводить взгляд. Он просто надеялся, что кто-нибудь наконец найдет способ убить его. И прекратить нелепые страдания. И просто ждал. В этой жизни слишком много несправедливости. С годами почему-то становилось так сложно смирять внутренний протест. Может, потому что жизнь, прожитая во имя других, — это не то же самое, что жизнь, в которой есть немного счастья для самого себя? Какаши приходилось натягивать эту нелепую маску каждый раз, когда окаменевшее разочарование тянуло ко дну. Когда рядом с Сакурой оказывался Саске. Когда он сам едва сдерживал накатывающую слабость при одном звуке ее голоса. Забывать, что эта женщина — единственная, кого он любил в своей жизни.