Он не вернулся из боя

Я иду вперёд. Сжимаю в красных от мороза руках две белые лилии и зелёную полную прудовой воды бутылку. Раз. Точно удар по темени, вспоминаю, так ясно: Я слышу всех и не слышу себя. Много голосов. Снаружи. Внутри. Одни кричат, другие их перебивают. Грохот камней. Шлепки слякоти под копытами лошадей и кровавого месива тел под лапами титанов. Два. Хлопок. Тишина. Смотрю на дома, будто серые буханки хлеба, жадно надкусанные то тут, то там. Туман плотной, молочной пеной поднимается от горячей земли в холодный воздух, в лавандово-серое небо. В тот же воздух и то же небо, что вчера. Только я не тот же. И вчера прошло. А ты не вернулся. Жилы пульсируют злостью. Пальцы холодны от бескровия яростно сжатых кулаков. Стискиваю зубы до скрежета, который слышу только я. Злюсь. На тебя, за то, что ты не остался. На себя, за то, что не оставил тебя силой. И на них, нелюдей, вторгшихся в наш дом. И снова на тебя. И снова на себя. И на этот порочный круг. Опускаю веки. Вдыхаю холод через нос. Открываю глаза. Нет злости. Нет тебя. — Идиот, — бросаю не со злости. Её нет, говорю же. — Так и знал, что ты зря сюда припёрся. Ты улыбаешься так, будто я не прав, — ну охуеть теперь. Я вижу тебя и... Тут же хочу спорить и ругаться. Так отчаянно и громко, чтобы ты прямо здесь и сразу завалил меня сотнями заумных аргументов про долг, честь, мечты, правду и бла-бла-бла. А потом бы перевёл тему, свёл всё в шутку или вообще самым наглым образом заткнулся, впечатываясь своими губами в мои. Эта твоя уёбская привычка. Плевать, даже если не прав, я бы поспорил, но ты... не ответишь. Всё теперь не так. Сегодня я проснулся сам. Вскочил в поту от двухчасового неспокойного сна в чужом, тёмном, пустом доме, на пыльной кровати, хозяин которой из перегноя давно превратился в траву. Меня разбудил не ты, как всегда, на восходе. Не ты, а я, сам. И я вдруг понял, что остался один, а до того — нас было двое. И ещё, такой тупица, спросонья крикнул: — Эрвин, дай поспать. В ответ — тишина. Стало страшно. Тогда. Сейчас — никак. Иду и смотрю на эти сизые дома и деревья, и белое утро топит меня в своей хвори. Солнце нечёткой кляксой размазано по облакам. Не хочу всего этого. Хочу, знаешь, как? Очень просто, представь: всё почти так же, как сейчас, мы с тобой бродим по чужому, растерзанному в каменные ошмётки городу и молчим о ерунде. Вокруг никого, — ты это знаешь и всё равно по-дурацки оглядываешься прежде, чем украдкой поцеловать меня. Моя больная идиллия. Глупо, да? Ты ушёл, а я до сих пор тебя вижу, чувствую влажные, горячие губы на щеке, запах твоего табака на вороте рубашки, большие ладони на лопатках и... знаешь, мне интересно, сколько пройдёт дней или часов пройдёт перед тем, как я забуду твой голос? Я, наверное, просто боюсь забыть, каково это — лю... Очень сопливо? Ну извини. Вообще-то, в этом блядском тумане легко заблудиться, но после пары тупиков, я всё же нахожу дом, добротный, почти цельный. Я вчера, в сумерках, почему-то решил, что тебе он понравится. А теперь смотрю на этот деревянный склеп и меня тянет блевать. Но внутри уютно: кружевные, жёлтые от пыли занавески, скатерти, блюдца на стенах, картины фруктов, — ты такое любишь. Поднимаюсь по скрипучим ступеням на второй этаж, думаю о том, что на самом деле хотел бы забрать тебя с собой, не оставлять здесь одного. А если совсем честно, то я хочу, чтобы ты меня забрал. Но я так и не решусь ни на то, ни на другое. Бесшумно открываю дверь. Ты занял всю кровать, — как обычно, мне места не хватит. Ставлю на тумбу бутыль, пихаю лилии в неё, а руки — в карманы брюк. Стою. Молчу. Хмурюсь. Смотрю на твои суровые черты лица под зелёным саваном плаща. Хочу пожаловаться тебе на погоду и боль в шее, но онемевший язык лежит во рту грузом. Тебя больше нет и не будет. Ты не вернулся. Я привыкну и продолжу жить дальше, но сейчас, стоя перед твоим остывшим трупом, кажется мне, это я не вернулся из боя.