Письмо из бутылки

      Волны постепенно отступают от босых ног Грея. Он мысленно начинает обратный отсчёт. С последним тактом первый рассветный луч заливает море жидким золотом, озаряя лицо Грея тёплой счастливой улыбкой. Он оглядывает пляж, точно король свои владения, заправляя за ухо прядь взъерошенных ветром рыжих волос. Он обожает минуты утреннего одиночества почти так же сильно, как тихие вечера в кругу семьи и иногда друзей. Всего через пару недель он вернётся на борт, а там уже не до тихого созерцания природы будет.       Он медленно поворачивает голову — от родного мыса на юге до малознакомых утёсов с севера. Прежде он не уходил по пляжу так далеко. Вдруг на самой границе его зрения он замечает яркий блеск. Приглядевшись, он видит на самой линии прибоя мутную, наполовину закопанную в песок бутылку, а внутри неё — едва различимый силуэт свёрнутого в трубку листа бумаги.       Улыбка соскальзывает с лица Грея. Он быстрыми шагами подходит к бутылке и вытаскивает её из песка. В голове тут же рисуется образ потерпевшего кораблекрушение или атаку пиратов матроса на крошечном безжизненном острове, иссушенного голодом и жаждой, отправляющего своё последние послание безо всякой надежды на спасение. Грей тяжело вздыхает. Бутылка на пляже уже давно — он никому не сможет помочь. И всё же любопытство берёт верх. Он откупоривает бутылку.       Волосы у него на затылке встают дыбом, когда он разворачивает письмо. На пожелтевшей от времени бумаге знакомым до боли почерком — не самым аккуратным, но уверенным и слишком уж живым — не безнадёжный крик о помощи, а на удивление стройные стихи. И Грей с замирающим сердцем, игнорируя вопли внутреннего голоса, велящего не смотреть, начинает читать:       Будь проклят тот день, когда я увидел,       Как ты поднимался по трапу на борт —       Так вроде верный короны служитель,       Но я первым делом подумал: «Вот, чёрт!       Опять перебрал…» Но протёр я глаза:       Ты рыжий, с веснушками — дьявол и всё!       «Эй, Грей! За работу! Поднять паруса!» —       Один только взгляд меня в ад унесёт.       То происки злые, уж мне ли не знать —       Сквозь дно бутылки мир видится чётче.       В зелёных глазах словно водная гладь —       Не прячься, Лукавый — знаю твой почерк.       Я был сама стойкость, да только вот — эх!..       Прошло пару дней — и грешник влюблённый       За чаркою празднует свой неуспех,       Запутан и пойман рыжим тихоней.       Ты видел меня? Боже, что я несу!       Теперь что мне нужно — немного огня,       Ведь так же веснушек полно на носу,       И разного цвета глаза у меня.       Бутылка в руке — верный спутник при мне,       Охота. И жертва — робкий лисёнок.       Иду, как в тумане, смеюсь, как во сне…       А твой смех — как песня, заливист и звонок.       «Эй, рыжий, смотри!» — Я не сдамся без боя!..       Но ты мне ответил: «Помилуйте, сэр!       От капитана тогда нам обоим…»       И тут словно Бог указал мне на дверь.       Будь проклят тот день, когда я вдруг понял,       Что душу свою я пустил по волнам,       Видно, обшивка была из картона.       Единственный дьявол здесь — это я сам.       Я в сказке — дракон, а ты в ней же — рыцарь,       Да и без меня хватит миру добра!..       А что до тебя — я мог бы открыться,       Но ты б мне с улыбкой ответил: «Mo grá»?       Пираты, сокровища, прочая дрянь —       Да, всё перечислить не хватит листа.       В крови столько рома… Ну, ты только глянь!       Я конченный грешник — тебе не чета.       Пил и плясал, но теперь не до смеху,       И боль грузом тяжким на сердце легла.       Сказать бы! Признаться! Заделать прореху!..       Да вот незадача — сломалась игла.       И снова бутылка, и снова до дна,       И снова ступаю по скользкой тропе,       Иду, как мертвец, я дорогою сна —       Теплы и светлы мои сны о тебе:       Там тела тепло, светлых глаз колдовство,       И будто не пил, но улыбкою пьян!..       И стоны, и сладкая боль — каково! —        Дыханьем разгонят над морем туман…       А утром — туман в голове всё стоит,       И боль (но не там!) никуда не ушла.       Остались и тяжесть метаний, и стыд,       И сердца осколки, и чести зола.       Вы что-то сказали, кэп? А, ерунда.       В ушах и так звон, а глазах рябь от волн,       В груди, пей не пей, ледяная вода…       И тут ты прошёл — ещё дальше увёл.       И снова слова застревают в груди.       Так, право же, лучше, поверь. Ты не я.       Ты создан вести корабли — так веди!       А я хоть себя отведу от вранья —       Пусть эти слова до тебя не дойдут,       Бояться я больше не вижу причин.       Пусть море хранит в себе мой скромный труд.       А может, однажды раскроет.             Аминь.       Грей медленно опускает руку и переводит остекленевший взгляд на горизонт. Перед глазами мелькают туманные воспоминания из далёкого прошлого, вспыхнувшие теперь с новой яркостью и с совершенно новым смыслом. Сколько раз Грей видел пьяную ухмылку штурмана «Испаньолы», которой он отвечал на ругань капитана, сколько раз он сам невольно улыбался, видя раздражение капитана, к которому до событий на Острове не питал никаких тёплых чувств, сколько раз ловил на себе пристальные взгляды разноцветных глаз, значения которых никогда не понимал… Все эти детали с бешеной скоростью выстраиваются теперь в цельную картину, словно головоломка, для решения которой ему всегда не доставало всего одной детали.       Грей перечитывает стихотворение, снова и снова, каждый раз задерживаясь взглядом на новых строках. Мог ли он даже допустить мысль, что штурман Эрроу был способен создать нечто подобное? Мог ли хоть кто-то допустить такую мысль?.. Но сомнений не остаётся — человек с гетерохромией (доктор Ливси сказал, что это явление редкое) прямо обращался к нему по имени. И обращался, как к Богу. Эрроу даже откуда-то знал, что Грей ирландец. А вот сам Грей не знал абсолютно ничего.       Это — то, что скрывалось за всеми теми странными внимательными взглядами. Это — то, что таилось в извечной лукавой усмешке. Это — то, зачем Эрроу в ту ночь (Грей тогда не на шутку испугался) предлагал ему выпить. Это всё — о чём Грей никогда в жизни не подумал бы. Это — то, что он упустил.       Ему никогда прежде не приходилось говорить о смерти Эрроу — не с кем было и незачем. И о чём теперь жалеть — прошло уже почти десять лет. Губы Грея растягиваются в болезненной ухмылке.       Он достаёт из кармана тонкое стальное перо, заточенное вчера вечером, и, за неимением лучшего варианта, прокалывает подушечку пальца, обмакивает кончик пера в выступившую капельку крови и пишет ещё одно четверостишие в самом конце письма. Затем он снова скатывает лист в трубку и убирает обратно в бутылку, размахивается и швыряет её в море так далеко, как только способен.       Грей злится и не корит себя за это — имеет право. С чувством вины он, как офицер, отлично знаком, но никогда оно ещё не было таким смутным и оттого ещё более тревожным. Грей ошибся, решив, что письмо в бутылке — не просьба о помощи. Именно она это и была. Но в одном он был прав — человека, который её послал, никто уже не спасёт. Так зачем ему в руки попала эта бессмысленная молитва! И зачем было это «Mo grá»?..       Мог ли он что-то сделать для Эрроу?       И хотел ли?..       Грей отворачивается от моря и неспешным, но уверенным шагом направляется обратно к дому. Он обещал жене быть к завтраку, а дочке — что отведёт её на городскую ярмарку.       Внезапное чувство сожаления уже на пороге чёрного входа заставляет его обернуться к морю. Он болезненно щурится слепящим солнечным бликам на водной поверхности, но не отводит взгляд, словно что-то ищет. В ещё не рассеявшемся тумане ему мерещится призрачный образ человека в тёмно-зелёном камзоле, молча зовущего его куда-то за горизонт. И в голове, точно огонь сигнальной ракеты, снова вспыхивают слова, которые Грей написал ему в ответ:       Будь проклят и ты, и твоё мёртвое горе!       Позвал бы меня — я заделал бы течь!       Зачем же Господь подарил людям речь?       Чтоб ты письма писал и выбрасывал в море?..