Скажи мне, что ты не играешь.

Давай. Давай поиграем в эту вашу человеческую игру. Я знаю, что люди часто так делают. Просто целуются, просто трогают друг друга в различных местах, просто флиртуют, просто занимаются сексом, не рассчитывая на что-то больше. У людей все удивительно просто. И мы действительно играли–переглядки в столовой, касания в коридорах, иногда я позволял себе дотронуться до её спины или талии, когда она наклонялась над бумагами в бухгалтерии. Иногда она касалась меня: нарочито долго, как когда останавливала, чтобы отдать справки, или совсем быстро, и таких касаний было особенно много, и каждое словно микроразряд тока, она могла совершать их везде. Потом мы стали более открыты – короткие объятья, долгие рукопожатия, касания пальцев в толпе актового зала. Когда мы были наедине я мог поправить ей волосы или убрать пылинку с шеи. Она позволяла себе касаться моего лица почти без причины: смахивала ресничку со щеки, что-то выуживала из бородки, убирала грязь из уголка глаза. Потом я стал провожать её сначала до выхода. Потом до ворот корпуса. Потом до остановки и в конце концов до автобуса. Мне стало известно, в каких автобусах она ездит. По утрам я садился в маршрутку и ждал, что она войдёт именно в эту. Искал её глазами в соседних автобусах. Ненавязчиво оставался у остановки колледжа, чтобы её дождаться. А она, уловив закономерность, заглядывая в маршрутку сначала ловила глазами меня, а уже потом входила. Садилась рядом, и иногда клала голову мне на плечо. Её волосы были мягкими и сильно пушились, а шампуни всегда пахли почти одинаково, и казалось одним и тем же, но мне не удавалось понять, чем конкретно. Мы не всегда сидели рядом, однако если между нами было достаточно небольшое расстояние она могла дотянуться и взять меня за руку. Её рука была небольшой и сухой, после неё моя пахла кремом и была слегка жирной на ощупь. Она всегда дожидалась, пока я замечу её на остановке, и мы вместе шли до вестибюля, потому что спортзал был в побочном крыле спорткомплекса, а её аудитория главном корпусе, на третьем этаже. Потом мы в первый раз целовались. В физручьей подсобке, где несло по́том, где мячи в шкафу воняли сразу и пылью и резиной, а за дверью скрипели кроссовки, стучали скакалки, звучали голоса. Она зашла проконтролировать посещаемость. Ей нужно было уточнить, не перепутал ли я двух её девочек Ангелин К., потому что одной не было в городе всю неделю, а другая никогда не посещала только мой предмет из-за астмы. Потянувшись за ручкой для пометки она коснулась моей руки. Я коснулся её волос, а потом, как бы между прочим, погладил её по щеке, касаясь шеи кончиком мизинца. Сколько это продлилось? Секунд десять. Руки мягко прокатились от моих запястий к груди. Потом шее. Потом к плечам, пальцы в моих волосах, её руки будто везде. Я опирался своими об стол, поэтому не мог получить новых касаний. Лишь запах и вкус. Все это время шампунь был медовым, запах всегда смешивался с каким-то парфюмом, отдающим спиртом. Помада, сладковатая на вкус, и сухие губы. Одежда все ещё пахнущая порошком и отдающая утюжным паром. И этот запах мятной жвачки. Именно он держался достаточно долго после того, как она спешно ретировалась из небольшой комнатушки, когда кто-то открыл дверь. Господне Древо. Игра должна была подразумевать, что нам обоим все равно друг на друга. Что мы оба не руководствуемся ничем, кроме интереса. Мои вопросы к ней стали скакать от "Как далеко мы зайдём сегодня?" до "Включили ли тебе отопление, ты не простудилась?", от "Будешь ли ты отвечать мне сегодня?" до "Почему ты такая бледная, ты ешь вообще?". Мне стало труднее засыпать. Я ловил абсолютно всё, что было ею, каждую крупицу, мне стало все равно, что это –знаки нашей игры, или манера вздергивать бровь, когда не получалось с первого раза вогнать противника в ловушку в шашках. Стало невозможно видеть её в сети. Я постоянно мониторил её страницы. Без фанатизма, естественно, к тому же я знал, что она была в курсе – она часто жаловалась, что студенты посещают её аудиотеку и подписки, и ей время от времени приходится их чистить. Значит, есть источники. Будь ей дискомфортно она бы сказала мне. Полина предпочитала не отвечать на мои вопросы, ссылаясь на личный разговор, ведь "вы же каждый день то и дело болтаете, Уриэль Савельевич, поднимите эту тему хотя-бы между прочим". Мы поднимали какие угодно темы, кроме этой. Она знала обо всех моих самых постыдных секретах, а я знал множество её, я мог спросить у неё абсолютно что угодно, не боясь осуждения, нас не смущала ни одна тема. Но мы никогда не говорили про НАС. МЫ могли бы не прятаться, и делать все напрямую. Могли бы не играться в эти игрушки, а просто все обсудить и прийти к определенному выводу–что насчёт НАС, и есть ли МЫ вообще? Я должен был прятаться со своими парнями. Должен был играть в догонялки с ними, потому что для этого, очевидно, были причины. Но какие причины у меня с ТОБОЙ? День. Два. Четыре, Восемь. Никаких сигналов, меня будто не существует. Ты будешь меня игнорировать? Как долго? Я мог бы зайти, если ты меня не выгонишь. Тебе нужно поговорить об этом так же, как и мне. Мы будем говорить на твоей территории, где ты будешь вольна делать всё, что угодно, где тебе будет комфортно, где ты будешь чувствовать себя в безопасности. На часах было около восьми, сегодня суббота, по субботам она сидит дома, проводит дистанционные лекции. Какой сегодня язык? Английский? Китайский? Может, французский, у неё же остался диплом из училища. Я долго ходил вокруг её дома, вспоминая подъезд. Долго вспоминал, а когда все-таки вспомнил, то забыл номер квартиры. Три раза вбегал в третий подъезд, один раз позвонил в квартиру. Открыли совершенно чужие люди, которые "не знают никакую Миранду Львовну, у них такие не живут". Тогда я пробежал ещё два круга, выискивая её в окнах. Я знал только четвертый этаж. У меня не было даже её телефона. Долго писал Полине, но она так и не вышла в сеть. Когда я додумался написать непосредственно ей, было уже заполночь. Телефон молчал. Я долго стоял, уткнувшись в экран, судорожно нажимал на каждое уведомление. Потом телефон начал мёрзнуть, и в конце концов потух. Я запихнул его за пазуху, чтобы он согрелся. Чтобы согреться самому решил пойти пройтись в парк. Уже не чувствовал ног совершенно. Бедра больно покалывало, икры и стопы ужасно ныли. Носки были мокрые насквозь, в ботинки забился снег. Я перебивался в круглосуточных магазинах. Не возникало и мысли о том, чтобы уехать назад домой. Два раза писал ей, когда телефон отогревался, один раз в четыре, другой раз в пол пятого. В пять она сама меня нашла–заметила во дворе и окликнула в открытое окно. –Двадцать шестая! И сбросила ключи в целлофановом пакетике. Стояла и ждала меня прямо в проходе перегородки, высунув лицо на лестничную площадку, похожая на всклокоченную птицу, переминалась с ноги на ногу. "Замёрзла." –Ох вы бедный, бедный человечек. Заходите скорее, я отсюда вижу как вы замёрзли. Она надзирательски стояла в дверях, когда я раззулся. Сочувственно крякнула, взяла мои ботинки за спинки и утащила куда-то. –Только, будьте добры, снимите носки, и повесьте на кухне на батарею, сейчас я принесу вам таз с горячей водой. Мои ноги были почти такими же красными, как таз. Вода довольно быстро остыла, но тогда я уже согрелся. Я вынул ноги из таза, отодвинул его под стол, и надел какие-то носки, которые она велела нагреть на батарее. Мы сидели молча, она–поджав колени под себя с пустой кружкой в руках, и я–распластавшись на стуле, мой чай стоял на столе и уже давно остыл, он не лез мне в горло. Чувствовалось, что нам обоим хотелось начать разговор, но что-то не ладилось. Я не мог связать и пары слов, потому что всю ночь не спал, она–потому что только проснулась. Прошло минуты четыре, потом она встала, подняла тазик и вылила содержимое в раковину. Немного постояла у чайника, потом у кофеварки. Судя по всему, тянула время. Или ждала, пока я что-то сделаю, я так и не узнал. Потом вздохнула, свалила всю посуду в посудомойку, потянулась за моей кружкой. Подняла её, заглянула внутрь и нахмурилась. Вопросительно на меня посмотрела секунды три. "Ну а что я тебе отвечу?". Поставила кружку в микроволновку, и развернулась ко мне лицом. –Давайте я разогрею ваш чай, хотя может вам сахара не хватило? Или его наоборот было много...– –Миранда... Я притянул её к себе, и мы наконец полноценно столкнулись глазами. Сейчас или никогда. "Только не отталкивай меня, пожалуйста, хочешь–бей меня, хочешь–кричи, но мы оба понимаем, что игра окончилась, она зашла слишком далеко. Я больше не играю, я устал от неопределенности, ответь мне, что ты тоже, ты могла прекратить это в любой момент, но ты же не сделала этого, если хочешь можешь ничего мне не говорить, просто подай хоть какой-нибудь знак, сделай хоть что-нибудь, пойди мне на встречу..." Её взгляд смягчился, и будто поплыл. Она обхватила руками мою шею, потом голову. Уткнулась лицом куда-то в мою макушку, в волосы, и шумно вдохнула. Я осторожно опустил руки ей на талию, она прижала их своими. –Чего вы боитесь, господи, я не развалюсь... Теперь её руки на моих предплечьях. Я понимаю, что больше не контролирую ситуацию, не контролирую ничего, кроме, возможно, самого себя. Её шея пахнет тем же кремом, что и руки, этот крем наверняка детский, он вяжет на языке, терпкий и кислит. Её губы сухие, они на моих глазах, носу, щеках, на моих губах. Она чистила зубы мятной пастой и чем-то полоскала их, а я не чистил свои с прошлого утра. Она совсем не тяжелая, но стул все равно крякает, когда я чувствую её бедра у себя на коленях. Они мягкие, она позволяет мне их сжимать. Чувствую носом, губами, а потом и пальцами, но с другой стороны, как часто бьётся её сердце. Её пальцы путаются в моих волосах, я их давно не расчесывал, а ещё они мокрые после снега. У неё пушистая поясница, и выпирающий позвоночник, я могу сосчитать позвонки–один, два, три, четыре...–а лифчик с шестью крючками, не с тремя, я чувствую, какие глубокие вмятины он после себя оставил... Она отстранилась и встала. Лицо у неё было красное, а в глазах видно и улицу, и отражение кухни в окне, и меня самого одновременно. Я вижу, что они не совсем серые. –У меня ноги немного затекли. Пойдем в мою комнату, если вы... Ты хочешь, конечно... Я хотел. Конечно, я хотел. –Миранда, скажите, вы... Ты... Мы... –Тссс... Можно чуть позже? Я отвечу на все твои вопросы, обещаю. "...скажи мне, что не играешь."–Поспешно проглотил я, позволив ей себя увести. Я думал: "Скажи мне, что не играешь", когда она вела меня в спальню. Я думал: "Скажи мне, что не играешь", когда она легко уложила меня на кровать. Я думал: "Скажи мне, что не играешь", когда она стягивала с себя одежду. Я думал: "Скажи мне, что не играешь", когда она стояла передо мной, позволяя себя рассмотреть. Я думал:"Скажи мне, что не играешь", когда она позволила мне снять с себя бельё. Я думал: "Скажи мне, что не играешь", когда мы ласкали друг друга там, где боялись даже касаться до этого. Я думал: "Скажи мне, что не играешь", когда она гладила мою спину и нашептывала нежности мне на ухо. Я думал: "Скажи мне, что не играешь", когда она она бормотала: "Я люблю тебя". Я прошептал: "Скажи мне, что не играешь", когда она лежала рядом, уперевшись мне лицом в шею. –Я никогда не играла.