У хромого тупичка

«Барышня повесилась», — громко шептались старшие и тут же шикали: " Шла отсюдова, Шурка! Не твоего ума дело!» А у Сашки ведь не праздное любопытство, а самое что ни есть горе настоящее. Были они с Анной Станиславовной подружки закадычные с самого младенчества, даром что та дочка хозяйская, а Сашка родом из крепостных. Ходили всюду вместе, неразлучными были, и барышня шутила часто, что Сашенька её приворожила. Прознай то деревенские, могли бы и языком поцокать, что Сашка и впрямь девка непростая. Вихры рыжие да глаза зеленые — вылитая ведьма, и в кого такая уродилась. «В батеньку да мамку рóдную. С них спрос и держите», отвечала Сашка, а кому еще хотелось языками почесать, помогала и уши хорошенько прочистить. Когда же слушать злые толки становилось совсем невмоготу, Аннушка тешила подругу, целовала ей рученьки-глазки-косы, говорила, что никого краше Сашеньки нет на свете. И той сразу на душе так радостно делалось, что и петь, и плясать хотелось до самой поздней ночи. Да не всем их дружба близкая угодила. И барин дочку в гимназию решил спровадить, и батенька Сашке жениха сосватал. И не абы какого, а Макара, первого на деревня парня — пригожего, доброго, работящего. Всем девкам на зависть. Сашка только плечами пожала: надо так надо, — а вот барышня убиваться стала. Однажды подловила Сашку у реки и говорит, побежали, значит, Сашенька, в Петербург, там нас никто не разлучит. А Сашка ей в ответ: как же так можно да против воли отцовской идти-то! Позор какой, и что люди скажут… Аннушка тогда на неё странно так посмотрела, будто в первый раз увидела, кивнула коротко да домой побрела. А на следущий день беда и случилась. Как стемнело и родные все задрыхли, Сашка тихонько наружу прошмыгнула. Очень надобно ей было в последний раз с барышней проститься, ещё хоть разок на неё взглянуть. Положили тело той в часовенку на речном островке, подальше от чужих глаз, да в деревне всё равно плевались, мол, самоубивицу отпевать будут. Страшно в такую темень ходить, Сашка и прихватила с собой Лана — пса верного дворового. С ним, огромным да лохматым, и волков в лесу не убоишься. Так с ним и мостки перешла, и у дверей часовни привязала, чтоб охранял от всякого. А внутри гроб стоит, открытый, и куча свечей горит. Подошла Сашка и саван немного с лица сдвинула, а под ним Аннушка как живая лежит. Кожа прозрачная, и лицо будто светится… И глаза на неё смотрят, бездонные такие, утонуть можно… И руки холодные, но такие родные, обнимают нежно да по голове, по спине оглаживают. И так в них уютно, что на сон тянет… И губы сашенькино лицо поцелуями осыпают, и к шее тянутся, и терзают её так сладко… Тут ворвался в часовню Лан с громким лаем, кинулся девицам под ноги да сбил обеих оземь. Сашка очнулась, глянула на Аннушку, что её только что в объятьях держала, и залилась криком в ужасе. Вскочила и к выходу бросилась, а Аннушка за ней следом устремилась, алую кровь с губ попутно утирая. Верный Лан пытался её удержать, да куда обычной собаке с упырицей справиться! Одна надежда остаётся: до мостков добраться, а там нежити дальше водной преграды не пройти. Только темно вокруг, а Сашка от страха совсем заплутала. Оглянулась, а Аннушка к ней почти добралась. Ну, и бросилась Сашка вперёд, в воду, не мешкая, лишь бы в лапы мертвой барышни не попасться. И поплыла, а течение в реке быстрое, и платье намокло, тяжёлое стало, и ко дну тащит, и в ногах путается. Сомкнулась вода над её головой, и пропала Сашка. Через несколько дней выловили её тело ниже по течению и похоронили. С тех пор поговаривать начали, что завелась в этих местах водяница. И если зазеваешься у реки, то схватит своими длинными косами, обмотает да утащит под воду. А ночами она плачет и тянет руки к маленькой часовне, где похоронена её любимая. Та бывает тоже выходит ей навстречу да к воде подойти боится. Так и стоят часами да друг на друга издалека смотрят. До Судного дня мучиться будут, а там их судьба в руках Боженьки окажется. Может, он над ними и смилостивится.