окурки. воспоминания мелани.

Моя рука в твоей, слышишь? Пожалуйста, только держи

***

      Когда началась война, я была у себя дома, в Одессе. Последняя спокойная ночь прервалась в пятом часу утра, и на несколько минут показалось — я оказалась в страшном сне. Словно на сто лет назад — фашистские знаки на плечах военных, ненависть, льющаяся сквозь лацканы рубашек. Верная погибель.       Неверие подрывалось каждый раз, и, сколько бы я не мониторила новости, ничего не давало надежды на предотвращение трагедии. Бомбили всю страну, а я тихонько собирала вещи.       Я не только никогда не думала так часто о смерти, но и, по сути, никогда её не видела. Постфактум окончания чьей-то жизни вызывал во мне спокойное равнодушие до тех пор, пока не наступила полномасштабная война. Я слышала тревожный плач отовсюду, он откликался в моей собственной груди и рвался наружу, отскакивал дальше и заражал всех паникой. С того февраля словно приставили пистолет к виску, а я всё уворачивалась, елозила, выживала благодаря одной лишь случайности, в общем-то говоря. Этот пистолет стрелял мимо меня, а я лишь на миг замирала над чужим мёртвым телом, проливая безмолвные, полные боли капли слёз, и продолжала танцевать со смертью. Пируэты давались мне тяжело, я прыгала на месте, не давая придушить меня. Я опасалась, что одним колким ударом в спину смерть проткнёт моё сердце, и потому отращивала крылья, чтобы быстрее покинуть её. Но я едва поднималась в воздух.       — Девочки мои, — говорил отец нам с матерью, и голос его был мрачен, полон печальной решимости. Мы знали его речь вдоль и поперёк, но выслушивали, подставляя голову под его ласковую руку. — Я должен.       Его решение было твёрдо. Но я смотрела на сильно поседевшие волосы, его впавшие щёки и молчала, хоть и понимала, что это конец; выпрашивала ещё одну секунду спокойствия и истинного счастья от простого нахождения рядом. Папа давал эту возможность, позволял обнимать себя и вдыхать запах, пока я отчаянно копила деньги.       «Ещё чуть-чуть» — говорила я себе и плакала, видя, как отец сжимает кулаки, слушая новости.       Все мы тогда подсели на эту иглу, ежедневно по утрам и вечерам выделяя время на тревожный скроллинг новостей, выискивая ответы на самый глупый безнадёжный вопрос.       Зачем?       Но никто не отвечал, кивая, мол, «тебе что, неясно зачем?» И я вновь закрывала глаза, вставая по утрам и ужасаясь грохоту ночных событий. Бывший дом был погребен.       Шёл седьмой день, но казалось, что это — вечность, растянувшаяся во весь рост, грозно мелькающая на горизонте, словно никогда и не было этого спокойствия мирных будней. Словно всегда были бесконечные обстрелы, жертвы, плачущие дети и стойкие старики. Это пугало, лишая чувства реальности, и, положа руку на сердце, признавалась самой себе, что никогда не ценила жизнь прежде.       — Я должен быть там, у этих хлопцев вся жизнь впереди, — говорил он, и в пожелтевших белках отражались кровавые бойни.       — Если ты уедешь, я тебя не прощу, — коротко отрезала я и уходила подальше.       Невыносимо было терпеть эти речи, внутри что-то ломалось, и я проливала слёзы, закрывшись в комнате. Это казалось мне эгоистичным, и я просто цеплялась крепче и не давала отцу осуществить свои планы, осаждая его возрастом, здоровьем, бессовестно манипулируя и давя на больное, угрожая покончить с собой, если он не вернётся. Я крутила верёвки из ничего не подозревающего отца и, наконец, уломала на переезд.       Седьмого марта мы собрали все оставшиеся вещи и покинули страну, но вытравить из себя этих мерзких тараканов, царапающих изнутри своими тонкими колючими лапками моё нутро, не получилось. И я оставалась гнить заживо, позволяя умирать вновь и вновь с каждым месяцем новоявленной войны.       Не хотелось плеваться ядом, не хотелось рыться в грязном белье, не хотелось жить.       Где бы я была сейчас, будь со мной Юра?       Я оборвала связи с замолчавшими трусами, забив последний гвоздь в крышку гроба. Как же, сука, хотелось просто лечь на улицы родного города и позволить одной лишь судьбе решить, как от меня избавиться. Но теперь я была настолько далеко от дома, что просто глотала собственное дерьмо и продолжала жить.       Не позволяла папе и на минуту задуматься, что правильным решением было бы пойти в добровольцы. Прогуливалась по старому Берлину и только молилась, упав на колени, о скорейшем окончании войны.       Но она всё никак не кончалась.

***

      Я всё думала и думала о случайной встрече, превращая её в заевшую пластинку. «Удачи, милашка», — сказала она на прощанье. Добрая девочка, иначе стала бы она притворяться перед незнакомкой? Могла пройти мимо и забыть.       Да и знать, что у бывшего кто-то появился, она не могла: ни я, ни Юра не уведомляли об отношениях и не светились вместе — слишком рано. Хотя, может, кто-то из общих друзей…       И всё же — нет.       Не верю я, что она знает про меня.       — Доча, с богом! — с улыбкой благословила меня мама и поцеловала накрашенными губами щёку. — Поедем.       — Успеха тебе, Ань, — пожелал папа и поцеловал меня в лоб. — Ты всё сдашь. Помнишь наш уговор? — весело подмигнул он и вытащил из портмоне несколько крупных купюр. — Это на выпускной. Платье там, туфли, всё по марафету, короче. Чтоб светилась ярче всех, Мелания, — наставил отец.       — Спасибо! — искренне поблагодарила я и выразила желание, как можно скорее увидеть их на своём выпускном вечере.       Папа щёлкнул меня по носу и крепче подхватил переноску с Бель. Кошка ворчливо сопела и глядела на меня, как на предательницу.       Хотя, мне могло и показаться.       — Пока, мамуль. Пока, папуль, — сказала я быстрее, чем нужно, ведь сердце уже увязло в тоске. Я обняла родителей и укусила внутреннюю сторону щёк. «Так нужно. Потерпи», — успокаивала себя я и помахала им на прощание.       Когда машина скрылась за углом, и махать было уже некому, я позволила себе слабость и пустила одну-две слезинки. Скоро будет легче.       Придя обратно домой, я в задумчивости села на кровать. Убираться и готовить не нужно — благо, мама позаботилась об этом. Последний экзамен завтра.       Повторила весь материал, механически прокрутила его ещё раз в голове и вновь упала на кровать. Чувства словно слиплись, и я не ощущала ясности, находясь как во сне. Поверни я голову — и всё будет размытым, запыленным.       Голова была тяжёлой, но я закапывала себя глубже, навязывая всевозможные варианты исхода. Мысли медленно перетекали в другую сферу. «А вдруг…», — начиналась каждая, и не было ей конца.       И вот, наконец, тревога добралась и до едва минувших событий. «Ещё бы, как об этом не думать» — шептало мне подсознание, пока я засыпала. Хлопая ресницами, наблюдала, как ночник слабо мигает, словно напоминая себе: «Всё хорошо».       Сны той ночью были тёмные, яркими вспышками пугая меня. Они были короткими, их сюжеты громоздились надо мной, олицетворяя все мои страхи.       Вздрагивая, я заново просыпалась и, видя всё тот же ночник, успокаивалась. «Это сон», — говорила я себе и выдыхала.       Пару раз снились родители.       Они снова и снова разбивались на машине, на моих глазах превращаясь в перекошенное кровавое месиво. Будто я подбегаю туда — озираюсь и кричу.       Пустота. Никого нет.       Только их мёртвые тела.       Пытаюсь достать их.       Плачу и падаю на колени, и оттого просыпаюсь. Словно ужаленная, рывком поднимаюсь с постели. Но всё в порядке. Ночник всё ещё слабо мерцает.       Единожды снился и мой мужчина.       Юра звал меня за собой, и я послушно следовала за ним. Он полуобнажён, позвонки на спине болезненно выпирают, но я ласково их касаюсь.       Я хочу заговорить с ним, уверенная, что это реальность. Но не могу раскрыть и рта, будто всегда была нема. Обнимаю его за тощий торс, смиряясь с уязвляющей рокочущей тишиной. В полуночном свете мужской силуэт подсвечивается изнутри: такой лёгкий и полупрозрачный. Он поворачивается, и я замираю от страха.       Назвать изуродованное лицо лицом сложно: мягкая кожа словно обгорела, местами и вовсе отсутствует, только поддёрнутые края образуют вечно ухмыляющуюся маску. На месте добрых глаз с голубой радужкой пустые дыры.       «Нет!» — хочется закричать мне, но из горла вырывается только хриплый скрежет зубов.       — Нет! — вскрикиваю я и дёргаюсь наяву, больно падая с кровати на пол.       Дико озираясь, я поднимаюсь с пола.       Вяло моргаю, стараясь шире раскрыть глаза, чтобы только убедиться: «я в безопасности». Остатки сна ещё не спали, кажется, моргни я медленнее, и я вновь окажусь в этом странно-страшном сне.       Что же он означает?       Этот двойник хотел меня коснуться? Или предупредить?       04:52. Вставать уже через пару часов.       Когда я закрываю глаза, с силой жмурюсь, стараясь отогнать неприятные образы. Но страх подкрадывается так глубоко, и вот, мне снова восемь, а под моей кроватью живут монстры. «Мама, папа, мне страшно», — скажу я и расплачусь посреди ночи. А они обнимут меня и скажут:       — В своём доме бояться нечего. Мы ведь рядом, Ани.       Могу ли я назвать этот дом своим? Могу ли я быть уверенной, что они всегда будут рядом?       Могу ли я быть уверенной, что хоть кто-то будет рядом?

***

      — Ну, че, всё, впереди только выпускной? — весело уведомляется Даша и чокается бокалом о камеру телефона.       — Мы ещё погуляем отдельно с тобой, — уверяю я.       Она вспоминает свой выпускной, рассказывает о жизни в Японии, показывает подарки родным, пока я мысленно таю, представляя, как когда-нибудь мы встретимся…       — Ты ведь после контракта сразу в Челябу? — уточняю я, одновременно открывая бутылку апероля.       — С пересадками, в общем-то, да… Иногда хочется покончить со всем этим, — задумчиво роняет Даша и поправляет волосы. — С шестнадцати лет в моделинге, а я все ещё не лицо Ив сен Лоран, — хмыкает она и прячет лицо за стаканом.       — И куда потом?       — В Питер, — она улыбается и опускает глаза. — Меня уже ждут друзья. Перед следующим контрактом поживу там какое-то время, потом посмотрим.       — Сюда не хочешь? — и хоть я спрашиваю об этом, надежды нет, я уже знаю ответ. Даша качает головой, молча поджимая губы.       Я бормочу: «предательница», — и глотаю алкоголь.       — Что у вас там с Юрой? Рассказывай.       — Переводить тему у тебя не очень получается, — замечаю я и пожимаю плечами. — Виделась с ним после экзамена. Родители хотели познакомиться с моим «ухажёром».       — И что в итоге?       Я нервно улыбаюсь и отрицаю, пересказывая ей о выходных с родителями.       — Еле уговорила их перенести знакомство… Зачем, если мы не так давно вместе? — я машинально склоняю голову в ожидании ответа.       Даша зеркалит движение и наливает себе сок. Я слежу за размеренными движениями, наблюдаю, как она долго думает, обведя комнату взглядом, и только потом позволяет себе продолжить со мной диалог:       — Ты боишься?       Смотрит пристально, но бесхитростно. Я вздыхаю.       — Как не бояться? Я ни с кем ещё их не знакомила…       — Я не о том, — перебивает меня девушка и хмурится. — Ты боишься, что Юра тебя кинет?       Опускаю взгляд и коротко поджимаю губы. Сейчас я могу позволить себе быть честной только с ней.       — Я многого не знаю. И это мои первые серьёзные отношения, — я обхватываю колени и кладу на них голову. — Боюсь, что сделаю что-то не так.       Даша понимающе кивает и берёт в руки телефон, имитируя тактильную близость.       — Ани, просто будь собой и не старайся угодить ему, лишь бы быть удобной. Он ведь не маленький мальчик, скажет, если что-то его раздражает, — она хмыкает и игриво обводит меня взглядом. — Ты бы знала, как Юра сам переживает.       — Да? И что он говорит? — заинтересованно спрашиваю я, придвинувшись ближе. Как же раздражает общение через интернет…       — «Как спросить у неё, есть ли у неё проблемы с едой? При мне практически не ест», — кривляясь, цитирует его Даша. — Ты его стесняешься?       Признаюсь, что чувствую необходимость стать лучше в его присутствии. В его компании по-настоящему красивые люди, как избавиться от ощущения, что на их фоне я буду недостаточно красива?       — Глупенькая, — по-матерински ругает меня девушка. — Ты самая замечательная, поверь мне. Ани, ты хороший человек, и это главное.       Я смущённо приподнимаю плечи. Хочется надеяться на это…       Даша уже собирается спать и, глядя на неё, я вспоминаю, из-за чего начался разговор.       — Емае, а я ведь видела Нелли!       Я смешно округляю глаза и стараюсь заинтриговать.       — Захожу в туалет, а тут — она. — Даша коротко присвистывает. — Добрая такая, спрашивает: «Всё в порядке? Не плачь, всё лучшее ещё впереди», — так и сяк, я уже думаю, может с ней остаться, милая она, — криво улыбаюсь и стараюсь свести всё к шутке.       — Да ну! — смеётся Даша и даже отставляет стакан. — Тебя не узнала?       Я снова пожимаю плечами и опускаю взгляд на дно бокала. После некоторого молчания, отвечаю:       — Наверное, нет. Да и откуда ей знать, мы ведь нигде вместе не светимся…       Что-то до сих пор тревожило меня, сжирало изнутри. Было понятно без слов, но я всё так жаждала услышать пресловутое: «Я люблю тебя».       Чтобы он целовал меня не со словами: « Ты дорога мне», а «Как же, чёрт тебя возьми, я тебя люблю!» Это стало почти навязчивой идеей. Словно мне вновь двенадцать, и я выпрашиваю любви у родителей. А у них ворох собственных забот…       Я ждала подтверждения. Этакого официального признания, лишь бы убедиться: «я нужна».       «Но разве ты не должна ему доверять?» — говорила какая-то часть меня с трепетной надеждой. «Без доверия не построить отношений», — уверяла она вновь. А другая часть нашептывала, точа ножи: «Откуда ты знаешь?»       — Ты какая-то мрачная, — замечает Даша и ободряюще улыбается. — Не переживай, справимся. У тебя всегда есть я, — подмигивает она с детским озорством.       Я тру глаза и дрожащим голосом смеюсь, старательно контролируя падающие слёзы: «Мне так мама с папой говорят».       — Да? — мягко уточняет и бурчит про долбанное расстояние. — Скучаю по тебе! Сейчас бы обняла тебя, милая моя, и всё сразу хорошо было бы.       — Ну вот, я теперь точно расплачусь, — всхлипываю я и ставлю телефон ближе к себе. — Сюда-а-а езжай…!       Когда она смеётся, я чувствую, как отлегает камень. И потому я смешу её, лишь бы почувствовать кусочек дома прямо здесь.       Уголки её полных губ всегда приподняты, смешливое лицо светится добротой. Я уверена: пахнет от неё чем-то домашним, родным, как если бы я зашла на порог бабушкиного дома, а там — пирог с вишней и тыквенный сок с мякотью. И дедушка бы там был, улыбчивый и сердечный.       — Ты напоминаешь мне о доме, — признаюсь я и добавляю: — бабушкином доме.       Даша смеётся и что-то говорит о странных комплиментах. Рассказывает о том, как милые на вид японки намеренно игнорируют английский, болтая между собой. Не все, конечно, но всё же.       — Хочется думать, что люди вежливее, — увожу взгляд я и с интересом слушаю дальше.       — Они улыбаются мне в лицо, а на деле критикуют мой внешний вид, — делится Даша, хмурясь. — Но мы все в одном положении — выполняем свою работу.       — Но откуда ты узнаешь, что они тебя обсуждают?       Даша поджимает губы и ещё сильнее хмурится. Я невольно замечаю, что, несмотря на свой мрачноватый вид, сведённые к переносице брови утяжеляют её и совершенно не идут.       — Переводчица, — коротко поясняет она и переворачивается набок. — Рассказывает иногда, что обо мне говорят.       — Забей, — ободряюще улыбаюсь я и кладу голову на колени. — Верить пустым замечаниям незнакомцев, да и к тому же негативным, не стоит.       Подруга хмыкает и подтрунивает: «Кому-то тоже следует придерживаться этого совета». Что правда, то правда.       Ещё немного мы обмениваемся шутливыми замечаниями, улыбками и благодарностями. Полусонным бредом делимся и засыпаем практически одновременно.       Звонок не прерывается сам, только встревоженная я уже глубоко ночью выключаю его, мимолётно улыбнувшись размеренному спокойствию Даши.       — Я скучаю, — шепчу я и отрубаю вызов.

***

      Широкие ладони утешали, проводя мягко вдоль позвоночника, а слёзы по капле стекали на ткань футболки, неприятно её намочив. Я не любила, когда плачутся в плечо, однако это, по-видимому, не касалось меня самой. Любящие руки сжимают меня в объятиях, тёплые губы шепчут успокаивающие слова.       Все экзамены давно сданы, мандраж едва прошёл, но результаты довели меня до ручки. И они далеки от идеала.       Даже не знаю, когда началась эта зацикленность на оценках. Может, когда директор в девятом классе предупредил, что доведёт меня до красного аттестата, или раньше, когда в началке учительница после каждой редкой плохой оценки говорила: «Эх ты! Можешь ведь лучше», и я плакала в последний учебный день перед каникулами, ведь могла бы лучше.       А после только дело привычки. Два часа домашки в средней школе превратились в четыре часа в старшей школе, а каждые выходные — лишь подготовка к экзаменам. И всё также бесконечно по кругу. Ждешь результатов вебинара, пишешь эссе и читаешь дополнительную литературу для подготовки в очередном суперски крутом конкурсе.       Бла-бла-бла.       Четверка стала неудовлетворительна, никакое место в олимпиаде — мало, ведь участие — ничего не решает.       Бе-бе-бе.       Экзамены, конечно, важны. Но стоят ли они бессонных ночей, нервного истощения и полного упадка сил?       Сложно уверять себя, что оценки ничего не значат. Ведь для меня они всегда будут иметь значение.       Папино «мы тебя поддержим» не работает, когда тебе скоро двадцатка. Мамино «да забей ты на эту х…» вызывает нервный смех.       Забить?       Забыть?       Убиться.       — Мелани, у тебя хорошие баллы, не понимаю, почему ты так категорична к себе, — уверяет меня Юра, стирая крупные слёзы большими пальцами.       Я всхлипываю, прижимаясь ближе и касаясь холодными пальцами ног его кожи. Не знаю почему. Но и говорить это не в моих силах, я покрываюсь красными пятнами, глаза зудят, губы слегка пощипывают.       — У кого-нибудь в любом случае будет больше, — недовольно шиплю я, утопая в страданиях.       Кусаю губу, прежде чем добавить и перебить открывшего рот Юру.       — Я ожидала лучшего. Потратила на репетитора кучу денег.       В пустоту.       — И что? Ноль. Я полный ноль.       — Ты шутишь? — недоверчиво спрашивает меня он и обнимает меня. Следующие его слова я слышу приглушённым рокотом, отдающимся эхом в его груди. — Иначе я не вижу смысла в твоих словах. Ты не «ноль». Это вообще очень странные слова, ни разу не касающиеся тебя каким-то боком.       Юра оглаживает мою щеку, мокрую от слёз. Прильнув к ней, я лишь мысленно просила дать шанс на спасение. Поступить в достойный уник с унизительными баллами, далёкими от идеала, сложно.       — Не шучу. Поступление зависит от баллов.       — Я помогу тебе, — не сдаётся он.       — Чем? Я конечно и мелкая, но ходить снова в школу не собираюсь.       Наверное, я выгляжу смешно. И Юра смеётся, опрокидывая голову назад. Под бледной кожей легко угадывались вены. Прямо сейчас я хочу укусить его, лишь бы он заткнулся.       — Ох, Мелани, — переводя дыхание, начинает парень и некрепко сжимает мою руку. — Я имел в виду, ты будешь учиться в любом случае. У меня нет высшего образования, и к этому никогда не стремился, но…- он на секунду замирает. — Но, раз ты так хочешь, не будет никаких проблем. Я оплачу тебе учёбу.       Пришла моя очередь вздыхать.       Нельзя описать мою радость. И опасения. Это ведь так…       — Ты серьёзно? — хочется грязно выругаться, но я терплю, впиваясь ногтями в ладонь.       Юра, не думая, отвечает:       — Да.       Я опускаю глаза на миг, отодвигаясь.       — Нет.       Большие деньги в обмен на что? Обыкновенный секс и полугодичный роман?       Он хмурится.       — Почему?       — Я буду ощущать себя содержанкой, — вполне очевидно; здесь нет никакого секрета. Только я кусаю себя за язык, чтобы не расплакаться. Это такая насмешка над моими тревогами? Мужчина криво улыбается, всё ещё настаивая на своём.       — Ты можешь ей стать. За маленькую услугу…       — Вот об этом я и говорю, Юра, — я всё больше раздражаюсь. — «Насосала» на учёбу, получается?       — Из твоих уст это звучит смешно.       — Ты не вовремя пытаешься пошутить, — мрачно обрываю его я.       — Послушай, это лишь способ отблагодарить тебя, — настаивает он, сжимая мою ладонь. Я щурюсь, поджимая губы. Это почти на грани оскорбления, словно пощёчина в публичном месте.       — Сто двадцать тысяч — лишь способ отблагодарить? Вот это ты выдумщик. Юра моргает.       — Меня обижает впечатление, что я скупой и бедный.       — Меня обижает впечатление, что я продажная шлюха, — выплёвываю в ответ, отвергая помощь, и отодвигаюсь ещё дальше, выдернув руку из мужских ладоней.       Он переменяется в лице, внезапно я осознала, какой Юра — на фоне меня — самостоятельный и взрослый парень. Складки лба преобразовали его лицо в серьёзную мину.       — Не говори так о себе.       — Не предлагай мне таких денег в обмен на мою любовь, — предупреждаю его я, покачивая головой.       — Ты меня любишь? — хитрая улыбка.       Почти попалась.       — А ты меня слышишь? Я сказала: нет!       — Ты уверена?       Нет.       Не знаю.       — Мне стоит подумать.       Что скажут родители? Такие расходы…       Я откажусь.       Естественно, а кто бы согласился? Такие деньги далеко не подарок на самый счастливый день рождения, а долгосрочное обязательство. Я качаю головой и кротко целую Юру в губы. Спасибо за предложение, мой милый друг.       — Мелани-и, — тянет он, размыкая поцелуй. Его руки уже покоились на моей талии, почти сомкнув её до самого хруста. Этакая приятная боль.       Я мычу, вопросительно поднимая бровь: «Что такое?»       — Я скучал, — шепчет Юра, уткнувшись в ямку ключицы. Холодный кончик носа вызывал приятный контраст на грани щекотки, и потому я хихикаю, отклоняясь от его ласк.       Сквозь смех кричу: «Я тоже, тоже!», уворачиваясь и играючи оставляя укусы на бледной коже мужской шеи. Юра веселится, стараясь победить меня в нашей игре, и применяет особую пытку, самый запретный приём — щекотку. Интересно, он сдастся мне, если я буду молить о помощи?       Только подумав об этом, одним ловким движением, я оказываюсь прижата к покрывалу матраса. Юра нависает надо мной, и мягкие кудри образовывают укрытие, отделяя наши лица от всего мира вокруг. Он целует меня в уголок губ, немного съезжает, неловко уводя взгляд.       Я едва улыбаюсь и заставляю его смотреть на меня, обхватив ладонями прелестное лицо. «Ты сердцу мил и мне не боле», — не помню, выдумала я это или нет, но проскользнувшая фраза заставила сердце приятно сжаться.       — Знаешь, Мелани, ты вдохновляешь меня работать, — признаётся мужчина и на мгновение замирает. — Бывает, месяц-другой голова забита так, что писать ничего не получается, один хаос, разрушающий меня изнутри.       Я молчу, только большими пальцами глажу мягкие мочки ушей, таким образом, подталкиваю Юру говорить дальше. Склоняю голову, всматриваясь в задумчивые голубые глаза.       — До знакомства с тобой не мог продолжить писать. Точнее, я имел представления, — кивает он сам себе, — но желания и готовности превратить кашу в голове в строки не было.       — А теперь? — задаюсь вопросом я и убираю мешающиеся кудряшки за ушко.       — За последнее время закончил основу. Думаю, скоро всё будет готово.       Я широко улыбаюсь, приподнимаюсь и чмокаю Юру в лоб, хваля за проделанную им работу. «Я верю в твои перспективы», — говорю я и ловлю ответную улыбку.       — Вставай, спящая красавица, мы идём гулять.       Пока я мученически встаю с кровати, парень успевает умыться и быстро одеться. Но это только потому, что в моей квартире из его вещей только домашние шорты, пара футболок и новых трусов. Это нечестно. Ему просто не из чего выбирать.       — Идём так, — одёргивает он меня и закрывает дверцу шкафа.       Я критически оглядываю себя: спортивные серые штаны, используемые мною в качестве низа пижамы, и белая майка-алкоголичка. Образ однозначно готов…       Натянув носки (не без помощи Юры, конечно) и обувь, я надеваю подаренную в первую нашу встречу кофту на молнии. Это кажется мне милым. Скосив глаза, замечаю, что и мой мужчина вспомнил об этой вещи, а теперь мягко улыбается мне, галантно подавая руку.       — Шкед мой, — смеётся он, рассматривая наше отражение в зеркале лифта. Пока я делаю несколько фотографий, Юра теребит волосы на макушке, превращая волосы в непонятно что. Но я лишь озорно показываю ему язык, выбегая первой из парадной.       Это практически входит в нашу рутину: я — игривый ребёнок, он — добрый взрослый, готовый утешить, когда я в очередной раз разобью коленку.       Но не стоит думать об этом, когда мы пытаемся обогнать друг друга, бегая наперегонки, на мощёной площади. В моменте мы оба совершенно беззаботны.       — Ты мне поддаёшься! — кричу я Юре, легко его обогнав. — В два счёта меня победил бы, — дуюсь я и утыкаюсь в его быстро поднимающуюся и также быстро опускающуюся грудь.       — Ты права, — улыбается он и долго выдыхает.       Я несильно бью его в грудь, с укоризной заглядывая в голубые глаза:       — Курить бросай. Дурное дело.       Юра закатывает глаза и поднимает меня на руки, смеясь, когда я кричу что-то тривиальное, вроде: «Отпусти! Устрою тебе сейчас, блять!» — и колочу руками его спину. Однако он весело присвистывает и шлёпает меня по ягодице, не обращая внимания на взгляды прохожих.       Кровь быстро приливает к лицу, и у меня слегка начинает кружиться голова. И потому я замолкаю на некоторое время, начиная разглядывать треснутый рисунок футболки. Юрина одежда практически вся чёрная, мрачная и простая, хоть и не скучная.       — Ты там не померла? — смешливо спрашивает Юра и поворачивает голову.       Я игнорирую его глупый вопрос и обвожу пальцем край рисунка. Хочется пошутить, но я молчу.       — Мне надоело висеть на тебе. Отпусти, а?       Когда ноги касаются поверхности, я всё ещё чувствую слабое головокружение, словно прокатилась на карусели. Юра давит смешки и жалостливо гладит меня по голове. Я бурчу: «Смешно тебе, да?» — и прикрываю глаза.       — Прости-прости, — просит он и предлагает присесть на скамейку. — Больше не буду так делать, клянусь!       Я недоверчиво приоткрываю один глаз и поджимаю губы:       — Ладно, голова прошла. Куда мы идём?       Юра кидает многозначительные взгляды, но, увидев вывеску книжного, я закатываю глаза, сдерживая улыбку. Хочется думать, что это не просто глупое совпадение.       — Готов подарить любую книгу, — великодушно оповещает мужчина и наблюдает, как я чуть ли не прыгаю от счастья. — Я рад, что у тебя поднялось настроение.       — Ты знаешь все пути к моему счастью, — вскрикиваю я и чмокаю его в щёку. — Лучший!       Я чуть ли не вприпрыжку иду к входу, слыша, как сдавленно смеётся позади меня Юра. Беру в руки первую знакомую книгу, рассказывая ему всё, что о ней знаю, и, на моё удивление, он оказывается хорошим слушателем. Хотя не единожды говорил, что его это не увлекает.       — …Это несправедливо! Мне было бы обидно, если бы мои требования, как писателя, не учли и опубликовали тяп-ляп. Да и ещё с его же лицом на жуке!       Возмущённо ропчу на судьбу и вставляю книгу Кафки обратно. Юра кивает, приподнимая губы, и говорит, что знает эту историю. Я несколько смущаюсь. Но тут же перехожу к другой знакомой книге, не давая себе повода раскиснуть.       — Смотри, какое красивое издание! — я передаю приличного размера роман Донны Тартт. — Мне дарили «Тайную историю» на четырнадцатый день рождения.       Юра подкидывает книгу, проверяя её вес, и одобрительно качает головой.       — И как тебе?       — Понравилось. У меня там есть свои любимчики. «Время от времени стоит менять место, где спишь — сны становятся интереснее» . Знаешь, — я прикусываю губу в задумчивости, — стоит её перечитать как-нибудь. Может быть, пересмотрю свои взгляды.       Мой слушатель хмыкает и хочет уже поинтересоваться, но вдруг раздаётся треск телефонного звонка. Он достаёт из кармана смартфон и хмурится — беззлобно, скорее, с удивлением.       — Слушаю, друг мой.       Я вскидываю брови. Обращение подобно этому — признак его озорного настроения или радости. Вероятно, этот человек дорог ему.       — И она согласилась? — весело спрашивает тем временем Юра. — Ладно-ладно, шучу, — извиняющимся тоном говорит он и перекладывает телефон в другую руку. Книга кочует ко мне в руки. Парень поднимает палец вверх, прося время на разговор. — Уже?       Я рассматриваю ближайшие полки, стопки книг, заинтересованно перебираю островок с книгами на языке оригинала: Сомерсет Моэм и Оскар Уайльд, Иоганн Вольфганг фон Гёте и Эрих Мария Ремарк, Оноре де Бальзак и Виктор Мари Гюго. Нахмурившись, я недовольно подытожила: одни мужчины.       Но, может, взять Моэма? Чтение наверняка подстегнёт меня заниматься дальше и подтянет словарный запас… Впрочем, бегло говорить на английском у меня получается плохо — я сильно стесняюсь своего акцента.       — Конечно, — соглашается тем временем Юра и перекатывается с пятки на носок. — Приду, да…       Я стараюсь не вслушиваться в чужой разговор, однако всё равно придаю им внимания, бессмысленно поглаживая корешки книг. Или выбрать Уайльда?       — Жень, приду только не один, окей? — уточняет Юра и бросает взгляд на меня. — О да.       По одному обращению мозг сопоставляет все факты: вечеринка в честь помолвки в эти выходные. Ох, Евгений и его будущая супруга…       — А кто будет ещё? — нетерпеливо спрашивает мужчина. Пока он занят разговором, я откладываю ещё пару книг, надеясь прилично увеличить свои книжные запасы. — Нет, я не переживаю из-за этого. И её личность останется втайне до тех пор, пока мы не переступим порог твоего дома! — хитро ухмыляется Юра и целует меня в макушку. Ни словом, ни жестом он не показал возмущения на стопку книг, лежащую в ожидании оплаты своего ценника.       Уткнувшись в его плечо, я могу спокойно слушать их разговор и наслаждаться рассеянными поглаживаниями по спине. Прищурившись, я прикинула в уме сумму покупки и со спокойной душой осталась на месте.       — Эх ты, — слышу я разочарованные вздохи Жени на конце трубки и непроизвольно ухмыляюсь. Что-то знакомое всегда меня радовало, а этот актёришка был чуть ли не единственным из наших с Юрой общих знакомых. — Ладно, жду тебя с твоей загадочной подружкой в эту субботу!       — Иди к своей невесте. И не заглядывайся больше на других, — приказывает Юра с толикой веселья и оглядывает меня с неким чувством превосходства. Это что, соревнования? Я хочу кое-что добавить, но молчу. Всё же, моя «личность останется втайне до тех пор, пока мы не переступим порог» его дома.       — Целую твои мысли! — прощается Евгений и тут же сбрасывает, не давая и секунды на ответное прощание Юре. Интересный он всё-таки человек.       — Ну что, — начинает Юра и прячет телефон обратно в карман. — Ты уже выбрала, что наденешь на помолвочную церемонию?       Я хитро улыбаюсь. Сцепив руки на его шее, шепчу в губы о том, что уже приглашена на неё, и затыкаю его поцелуем. Полюбовное настроение почему-то возвращалось ко мне каждый раз, когда всё Юрино внимание было обращено на меня.       — Я тут присмотрела кое-что… — указываю на книги и чмокаю его снова, с озорством оглядываясь вокруг.       На моё скромное высказывание слышится только смех.

***

      Ослеплённая любовью, я танцую под светом софитов. Движения рефлекторные, плавные или резкие, они — моё второе дыхание, моё спасение. Я чувствую уверенность, текущую в венах кровь и даже взгляды, преследующие меня из толпы.       Улыбаюсь в полубреду, чувствуя желание, переполняющее меня изнутри до кончиков дрожащих пальцев и выливающееся в танец. Прошу потанцевать со мной. Сегодня Юра необычайно сговорчив. Он не касается меня, лишь кружа рядом, но я чувствую его присутствие даже сквозь сантиметры. Мужской запах кружит мне голову.       Ясные голубые глаза впиваются в мою кожу, раздевая взглядом. В полутьме клуба душно, тепло почти обжигает мне кожу, а электричество проникает в вены поцелуем смерти.       Музыка резонирует в груди глухими стуками. Это ощущение опьяняет не хуже текилы, но ничто так не заставляет меня жить, как ощущение его губ на шее. Они оставляют кровавые пометки и мокрые дорожки алкоголя, стекающие в ложбинку меж грудей.       Липко и жарко.       Глаза в глаза, между нами нет преград. Его язык горячий, с привкусом шотов с водкой. Я признаюсь, как хочу его прямо сейчас. Мне почти всё равно на окружающих нас людей.       — Десять минут, — обещает мне в ответ Юра, вызывая такси.       Кажется, эта ночь длится бесконечность.       В машине приятная прохлада, а молчаливый водитель понимающе отводит глаза, слушая в вполуха наши перешёптывания. Я крепче свожу колени, стараясь фокусироваться на быстро меняющихся пейзажах города и не замечать, как собственнически сжимает мужская ладонь моё бедро.       Как только мы оказываемся в лифте, Юрины поцелуи становятся агрессивнее. Но я только смеюсь в губы.       — Секунду, — просит он, отпирая дверь. — Прошу пройти, мадемуазель, — многообещающе говорит, улыбаясь и пропуская меня вперёд.       Я умываюсь, стараясь унять жар, прикладываю холодные ладони к щекам. Смотря на себя в зеркало, почти не узнаю себя, так я раскраснелась и похорошела под соусом любви. Юра что-то громко переставляет в комнате и ругается себе под нос.       — Можешь помочь мне? — прошу я, выглядывая из ванной комнаты с перевязанным корсетом.       Он кивает; аккуратно убирает со спины волосы и прикусывает губу, развязывая ленту. Я дрожу от одних прикосновений холодных пальцев к коже, кажется, по спине бежит табун мурашек.       Юра целует местечко за ухом.       — Мелани, — словно испытывая на пробу, шепчет и придвигается ближе. Я могу спиной ощутить его возбуждение. Тембр голоса меняется на глубокий и словно тёмный тон, как дно океана. — Можно мне.?       Моё согласие слишком быстрое и жадное. Такое, что невольно пугаешься собственного голоса; будто открой ты глаза шире — проснёшься в очередном сне.       Постельное бельё в спальне холодное, но быстро нагревается под моим телом. Мне не впервой обнажаться перед Юрой, но в этот раз всё по-особенному. Глаза напротив меня темнеют, и я неловко ёрзаю под пристальным мужским взглядом. Становится неожиданно жарко, хотя он, не касаясь, только молчаливо нависает надо мной.       — Ты прелестна.       В полутьме черты его бледного лица полупрозрачные, только зрачки светятся и будто поглощают лунное затишье. Я тяну Юру на себя, заставляя прижаться ко мне вплотную. Целую его в скулу и прошу быть сегодня нежным. Как всегда.       Он касается губами щёк, оставляет мокрый след на ключицах и сжимает соски. Я кусаю губы, задерживая дыхание, когда холодные пальцы касаются промежности.       — Попытайся расслабиться, — мягко предупреждает Юра.       — Хорошо.       Горячий язык опоясывает ореолы сосков; я сжимаю в ладонь кудри. Невольно стискиваю зубы до боли, напрягаясь, хотя и стремилась к обратному. Он спускается ниже, старается сделать мне приятно ртом, и только тогда я расслабляюсь, размякая в умелых руках.       Юра улыбается, когда я кусаю губы, сдерживая себя. Его пальцы сжимают мою талию, их следы наверняка останутся ещё надолго. Я уже представляю, как буду обводить их всю следующую неделю, вспоминая эту ночь.       Его губы на моих губах, я почти довольна. Но мы ведь здесь не для того, чтобы только целоваться всю ночь?       — Я могу остановиться, — мягко оповещает, щека к щеке.       — Нет. Не стоит.       Я расстёгиваю бляшку его ремня. Почему-то раньше у меня не было и мысли, что штаны еле держались на тазовых костях.       — Сколько ты весишь?       — Больше тебя, — заверил Юра, кивая головой. Кудри щекотали мне нос.       — Не сомневаюсь.       У него горячие щёки, льнёт всем телом ещё ближе, как мартовский кот с переулка. Юра давит на меня весом обнажённого тела, но это почти приятно, особенно, когда он наматывает на кулак волосы, соединяя щемящую нежность с граничащей болью.       Розовый кончик члена скрывается за слоем латекса и касается половых губ почти ласково. Странное ощущение наполненности и растянутости было непривычным, но не то, чтобы болезненным.       Юра останавливается. На лбу у него пульсирует венка. Когда он смотрит на меня, я будто горю.       — Тебе не больно? — я качаю головой отрицательно. — Точно?       — Необычно, — признаю я, отводя взгляд дальше. — Если бы кто-то сказал, что всё ощущается именно так, я бы не поверила.       — Неприятно?       Я сглотнула.       — Не то чтобы…       Юра целует меня в уголок губ.       — Всё хорошо, — уверяю его я, утыкаясь в местечко между ключицами холодным носом.       Он толкается глубже. Со свистом вздыхаю и невольно сжимаю его член, отчего на мужском лице проступает болезненное выражение лица. Его губы пытаются меня успокоить, замерев в одном положении и позволяя привыкнуть. Мне почти хочется уговорить его прекратить эту пытку. Но лучше закончить сегодня и забыть ночь в ворохе событий.       Юра медленно двигается, и мне почти не больно. Он шепчет успокаивающие слова и целует, заботясь обо мне, пожалуй, даже больше, чем ожидалось. Его хрупкая искренность влекла и заставляла не уводить взгляда от молочной кожи.       Глаза в глаза.       — Ты особенная. И пусть я не так словоохотлив, хочу донести до тебя свою мысль, — шепчет мужчина, поглаживая мои плечи.       — Удачное время для разговоров, — весело шепчу я, перебегая треугольником по его безупречным, чувственным в такой момент чертам. Юра кротко улыбается в ответ.       — Мелани, слушай, ты стала моей надеждой и спасением. Словно за Розой, я буду ждать тебя и ухаживать за каждым лепестком, беспокоясь о сохранении твоего достоинства, не боясь даже твоих острых шипов.       С каждым размеренным словом я проникалась большей симпатией к нему; на словах о Розе задержала дыхание — Юра знает меня чуточку лучше, чем я думала.       Я любовно касаюсь его гладко выбритой щеки.       — Мой маленький Принц…       Алые, расцелованные губы всё шептали, процитировав мой любимый фрагмент из детской книжки:       — Конечно, случайный прохожий, поглядев на мою розу, скажет, что она точно такая же, как вы. Но мне она одна дороже всех вас.       Закусив губу, я всматривалась в его искренние глаза, влажно блестевшие в свете полуночного преступления. «Вы красивые, но пустые» — звучало набатом в моей голове, — «ради вас не хочется умереть». А ради меня, значит?..       Он всё говорил и говорил, не отрывая взгляда. Переплел наши пальцы и гладил костяшки. Его подготовка тронула моё сердце, и я всё жаждала момента, чтобы стыдливо девически признаться…       — Я слушал, как она жаловалась и как хвасталась, я прислушивался к ней, даже когда она умолкала. Она — моя.       Юра целует меня кротко в губы и касается набухшего клитора, стараясь удовлетворить меня. Большой палец обводит по чувствительному контуру, чертит полосу вдоль дорожки светлых волос, надавливает на соски и, в конце концов, останавливаются у моего рта.       — Оближи, — глухо просит он и сглатывает слюну. Потемневший взгляд голубых глаз пристально наблюдал за движениями моего языка. Пряный вкус собственной смазки смешивается с приторной вишнёвой сладостью силиконовой, и я ухмыляюсь, до основания слизывая липкую влагу.       — «Не вечная ли это насмешка любви, что женщина не может любить того, кто любит её?»       — Надеюсь, ты не обо мне, — мягко улыбается Юра и втягивает меня в долгий, чувственный поцелуй. Я хочу счесть это нечто большим, чем недальновидная оговорка.       Его пальцы ласкают меня, вновь и вновь вознося на пьедестал. Я откидываю голову назад, прогибаясь в спине и сжимая мужские плечи в поисках опоры. Каждый раз, когда он наполнял меня, я стону его имя. Целуя его в уголок губ, я обхватываю его ослабевшими ногами и убираю мешающие волосы за розовое ухо.       — Ты — моя, — подвёл он итог, горящими очами провожая в новый неизведанный доселе мне мир.       Ещё пару секунд что-то одними губами тихо шепчет, почти бесшумно кончая. Как же хотелось запечатлеть это милое сердцу лицо в самый интимный момент нашего соития. Было что-то прекрасное в складках напряжённого рта, страстного и аккуратного. Ресницы слегка дрожали, а взгляд голубых глаз уплывал несколько дальше, глубже, чем на тело под ним.       Взмокший Юра какое-то время лежит рядом. Я прикрываю глаза, на ощупь соединяя наши ладони. Внутренне ликую: мой первый секс случился именно с ним, с моим возлюбленным.       Улыбаясь, мой мужчина убирает прилипшие к моему лицу волосы и закутывает в кокон из рук и ног. Тихо смеюсь. Он слишком тёплый, даже горячий, и я испытываю лёгкий жар, хотя с каждой проведённой минутой после температура спадает. Облегчение, испытываемое мною, расплывалось внутри лёгкой волной спокойствия.       И когда я почти проваливаюсь в сон, слышу мужской голос над ухом, что-то вроде: «Спи крепко, солнце»       Мне так хочется сказать ему: «Я люблю тебя!» — и услышать ответное «люблю». Чертовски, до хрипа ребёр люблю. Но я молчу, на грани сна ощущая касание пухлых губ.       В ту июньскую ночь я сплю, ни разу не просыпаясь и не жалуясь на затёкшие мышцы, ведь всю ночь мы провели в объятиях друг друга.