окурки. воспоминания мелани.

      Всегда было интересно, была ли я права, когда бросила Юру. Будь у меня больше нервов, благодушия или просто женской мудрости, стала бы наша пара крепче? Кризис можно перетерпеть, переждать, как бурю, так ведь?       Не совершила ли я тогда ошибку?       Кажется, с каждым годом становится только больше вопросов, на которые я никогда не смогла быть дать ответов. Я боялась, что это стало моей идеей «X», местом и временем, в которое я могла мысленно возвращаться, чтобы всё ещё чувствовать себя живой и любимой.       Мысленно возвращаясь назад, я не могла чётко смотреть в настоящее. Ведь мои глаза скучали по складкам его улыбки. Он улыбался солнечно, совсем по-доброму, как ребёночек — открытый и доверчивый. Думаю, он и сейчас улыбается также, может, даже искреннее и ярче, чем на моей памяти.       Только вот теперь ни одна его улыбка не будет обращена мне. Это был бы ребёнок на улице, который клянчит у матери сахарную вату, или пёсик, прибившийся к ногам. Или, как я полагаю, его новая девушка, такая же красивая, как статуя, как женская его копия.       Это всегда была она?       Это её он ждал все эти годы, во всех девушках искал её? Она, наверняка, идеальна. Ни одной складочки, ни одного лишнего волоска или прыщика. Она, наверное, его ангел. Лучше меня во всём.       Однако я продолжала скучать. Это чувство, болючая тоска, продолжала меня душить всё это время. Я скучала по его запаху, тонким пальцам, по его поцелуям. Я скучала до смерти, до обезвоженных глаз, до боли в сердце. Я боялась себе признаться, что скучала по нему, потому что продолжала любить. Скучала так, словно он был мёртв или, по крайней мере, смертельно болен.       И, только осознав, как это нездорово, я попыталась излечить себя от этой страшной скуки, которую даже и любовью ведь не назовёшь. Это хуже любви, это похоже на привязывание себя к мёртвому, на страшную этрусскую пытку, в результате которой я убила бы себя, не выдержав.       И всё равно в чужих лицах я всегда как бы случайно искала его. Мужчины, которые меня окружали, имели его черты. Словно по кусочкам я собирала его, как пазл. Словно он был игрой или развлечением.       Одно только осознание собственного греха было страшной карой.       В какой-то момент я даже испугалась, что совершенно точно чокнулась. И всё же в глубине души я надеялась, что сильно ошибаюсь. Даже если я любила его больше жизни, то зачем мучить себя, верно?       «Прошёл уже не один год, пора возвращаться к жизни, так не может более продолжаться», — решила я, вставая с постели.       Больше моя жизнь не будет напоминать пытку.       

***

      Трясутся руки, я мог перепутать

Секундную влюблённость и что-то ещё.

Но там, где я был счастлив, сегодня не буду.

Самое время оплачивать счёт.

             С моей слабости прошло уже две недели.       Сейчас, вспоминая, как меня всю трясло и ужасно тошнило от стресса, я не понимала, куда смотрел Юра. Он ведь видел, что я начала волноваться, а после, взяв телефон в руки, никак не отреагировал, увидев сообщение. Всё это ложь? Или это я пытаюсь оправдать его в своих глазах, тогда как на деле он просто меня не любит, а потому так ужасно слеп к моим чувствам?       Хотя, если подумать, это неудивительно.       Юра — молодая звезда, и у него, конечно же, были и будут толпы фанаток, которые хотели бы провести с ним ночь. Или не только. Откуда же мне знать…       Впрочем, имя на экране ведь мне знакомо, я не буду прикидываться дурочкой. В своё время я уже обыскала интернет и пролистала её социальные сети — она красива, нежна и без заскоков. Они ведь были вместе так долго, наверняка, за такое время успеваешь привыкнуть к человеку и тянешься к нему даже спустя расставание. Наверное.       Мысли поглощали меня с головой.       Я не знала, куда себя деть. Что делать? Как реагировать?       В свою очередь, Юра снова взялся за работу после нашего небольшого уикенда с родителями. Он пропадал на студии, скидывая мне кружочки с нашим общим знакомым звукарём, словно стараясь успокоить мои сомнения в его верности. Словно он чувствовал.       Словно он знал.       Такое, впрочем, тоже могло быть. Я не самая лучшая лгунья, а Юра уж должен был заметить, что за прошедшее время я почти не реагировала на его прикосновения. А он, наоборот, почти напирал в своём желании. То обнимет мимоходом, пока я готовлю нам завтрак, то зажмёт, стараясь поцеловать. А порой, просыпаясь вместе, начинал целовать, надеясь на мою утреннюю безотказность.       Но тут его ждало разочарование.       На поцелуи я, конечно же, отвечала. Старалась понять, что чувствую, когда его влажные губы раз за разом находят мои. Когда вновь ощущала запах его волос или тепло рук у себя под футболкой. Я пробовала снова и снова.       На языке горько ощущалось отчаяние.       Он всегда целовал меня первым — нежно и мягко, словно в первый раз, словно спрашивая разрешения или ища поддержки. А я не знала, что чувствовать. Мне хотелось сделать ему больно — укусить, с силой впиваясь в губы, сталкиваясь в борьбе языками. Я хотела расцарапать ему спину, показать, что я тоже ничего. Доказать, что я чего-то да стою.       А за всё это время мы даже не занимались любовью.       По-началу я отнекивалась и валила всё на плохое самочувствие. Мне и правда было нехорошо. Кажется, это всё психосоматика. Одна мысль о том, что я — лишь способ забыться, приводила меня в бессилие. Мне уже не то, что хотелось опустить руки.       Я уже это делала.       Или, по-крайней мере, была близка к этому.       Думаю, Юра всё же что-то подозревает.       Послышался хлопок двери. Юра возился в коридоре, шурша пакетами. Короткие шаги до кухни, тихие стуки продуктов о стол, хлопанье холодильника. Меня воротило; живот содрогнулся, напряжение, сквозившее во всём теле: от нервно сжимающихся до побеления пальцев, от джинсов на поджатых к себе коленях до быстро бьющегося сердца вперемешку со странной глухой болью, словно мне сжали горло, лишая кислорода, и трепещущееся тело ищет выхода, которого совсем нет.       Слышать его голос, зовущий меня с всё той же нежностью, было наказанием, что ранило раз за разом: воткнутые кинжалы в спине даже менее ощутимы на фоне этого беспокойного:       — Мелани?       Злость на этот звук, вырвавшийся из его губ, на себя, сидящую здесь, в его квартире, в футболке из шкафа с его одеждой, как последнее напоминание о прошлой жизни, связывающей нас. Может, я и выгляжу дурачливо, как клоун, ведь меня, совсем девочку, обвели вокруг пальца и высмеяли за спиной измен, но я намерена покончить с этим. Я унижена более этого, втоптана в грязь с этой милой улыбочкой на губах и мягких поцелуях. Он всего лишь утешал эго моими наивными обещаниями и чистыми слезами горькой влюблённости.       Осознавать это сейчас — значит освободиться от оков лжи.       — Мелани? — вторил голос и, наконец, оборвался.       Юра стоял в проходе, но смотреть на него не хотелось. Тошно сидеть здесь. Несвободно. Я вновь задумалась, жалею ли я обо всём.       Он бросил расстегнутую кофту на диван, сел рядом и молча ждал. Я всё ещё не имела мощи обвести взглядом его лицо. Я затихла, не в силах сложить буквы в слова. Глаза застелили слезы, и мутно смахнув их нервным дребезжанием ресниц, заметная тишина, прерываемая лишь моим надрывным дыханием и слегка надрывистым — Юриным, осела между нами. Нас разделяла стена, сотканная из недомолвок.       — Мелани? — попытался вновь Юра, легонько дотронувшись холодной ладонью до моего предплечья.       Странная злость, смешанная с невыносимой тошнотой, поднялась во мне лавиной новых эмоций, новых сил. Я скинула Юрину ладонь резким движением, повернувшись всем телом в его сторону; голые ступни утыкались в чужое тело, одежда лишь слегка натирала пальцы. Смотря в его лицо — чутка обветрившаяся на щеках кожа была, как и всегда, бледна — я ощущала разлитую по сосудам горячую кровь, что прилипала к кончикам пальцев; не смела смотреть в его глаза, следившие за мной пристально и чуть обеспокоенно.       — Зачем? — это единственное, что слетело с моих губ, прежде чем слеза капнула на сжатые ладони, и я треснула, поникнув окончательно.       Всё вертелось вокруг одного слова — зачем? Зачем Юре выставлять меня дурой, изменяя мне, так легко доверившейся его объятиям, отточенным улыбкам и касаниям. Я не знала ответа и сомневалась, надо ли мне его знать.       Юра отвёл взгляд, тут же поняв, что я имею ввиду. Словно боялся этого всё время и только ждал момента раскрытия его маленькой тайны. Он поморщился и сложил руки в замок, сжимая их до хруста косточек.       Слезы всё ещё капали, обжигая щёки. Солёные разводы оставались мокрыми пятнами на кромке одежды.       — Я прошу тебя, ответь: зачем ты это сделал?       Юра молчал. Он побледнел, руки, чопорно сложенные в замок, нервно теребили ткань. Он собирался с мыслями. И, сейчас, зная его, я могу только предполагать, как трудно ему ставить эту речь: уничтожающую собеседника подле себя. Девчонке, чьё сердце ты разбил, требовалось его склеить из наскоро выдуманных, но так и не выполненных обещаний.       — Ты была моим миром, о котором никто не должен был знать. Ты, клянусь, стала глотком свежего воздуха. В какой-то момент я потерял осознание грани между тобой-живой и тобой — плодом моего воображения.       Каждое Юрино слово вонзалось глубоко в сердце. И эта рана, кажется, гнила.       Безумно больно.       Больно, ведь это первое предательство, пустившее корни в моём нутре. Оно выросло из семечка сомнения, как раз тем, чем и было подозрение, ещё тогда, несколько месяцев назад, оно уже было в моём сердце. И проросло сейчас, пусть и не глубоко, но уже достаточно сильно, чтобы ощущать боль в районе желудка. Поэты и поэтессы романтично сравнили бы это с умерщвлением бабочек в животе, а их трагическую смерть воспели в одах разбитым сердцам несостоявшихся возлюбленных.       Эту боль испытывал распятый Иисус? Почему-то ощущаю себя такой же преданной. Оголенной, воздетой к небу и искренно молящей о благополучных поисках Всевышнего в самой себе. Умоляющей о прощении, вырванном из куска души небрежно, совсем не заботясь о причиняемых чувствах.       Но я не поэтесса и даже не верю в Бога.       — Мелани, я прошу тебя… — Юра не осмелился дотронуться, замерев в каких-то ничтожных сантиметрах от моей ладони. Он поднял взгляд; голубые глаза были чутка покрасневшие, влажные, с бездонным зрачком. Они затягивали меня в свои сети, казались очень правдивы, искренны. — Ты освободила меня из цепей, к которым я сам себя приковал. Я боюсь… — признался он, потупив взгляд, — я так боюсь вновь заточить себя в них. Как только ты уйдёшь, мне будет не для кого становиться хорошим.       — Становиться хорошим?       Меня колотило от злости.       Он меня считает своей благодетельницей?       Я что, настолько жалкая, словно та распутница Достоевского? Он хочет, чтобы я стала его «светом»?       — Юра, — едва размыкая губы, произнесла я. — Ты не понимаешь меня.       Он нахмурился. Его руки судорожно сжимались в кулаки.       — Ответь мне, по твоему мнению, из-за чего я плачу? — попросила я, ища ответ в его мокрых глазах.       Отвратительно себя ощущаю — хочется плакать. Но я смотрю в его бледное лицо и не понимаю, что хочу услышать. Мягкая сладкая ложь, которая смазала бы петли на моём поржавевшем сердце, или горькая острая правда, которая разломала бы его остатки. Что бы я выбрала?       Наконец, Юра собрался с силами и заговорил.       — Ты плачешь, из-за того, что я — законченный наркоша, — твёрдо сказал он, и голос его был глух и тих. И его глаза, большие и чистые, не отрываясь, смотрели в мои. — Ты плачешь, потому что я постоянно довожу тебя до слёз. И потому, что я тебе не подхожу.       Я всхлипнула так неожиданно и громко, что сама испугалась, а затем, как ребёнок, взяла и разрыдалась.       Юра тут же бросился ко мне и легко поднял меня на руки, сжимая в своих объятиях и послушно позволяя своей футболке намокать. Утирая бесконечно льющиеся слёзы, я продолжала всхлипывать и давно прекратила попытки успокоиться. Его руки так крепко прижимали к себе, что я позволила себе впиться в его плечи в поисках поддержки. Я сдерживала себя так долго и ни с кем не делилась своими тараканами, что, кажется, чувства переполняли и уже съедали меня изнутри. Просто отвратно.       Юра что-то шептал. А на меня снова наваливала слабость и тошнота.       — Прости меня, прости, — просил Юра, гладя меня по волосам. Он уже не держал меня.       Я хотела заговорить, но сил говорить не было. Слёзы всё ещё текли по моему липкому лицу, и я ощущала себя просто премерзко. Веки распухли и ужасно зудели.       Однако не можем же мы просидеть так вечно?       — Ты изменял мне когда-нибудь? — наконец, спросила я осипшим дрожащим голосом куда-то в его плечо. Я решила — пусть он соврёт. И не смотрит на меня. Вообще.       Однако Юра, видимо, так не считал.       Его пальцы мягко приподняли подбородок. Теперь наши лица находились слишком близко для разговора. И слишком далеко для поцелуя. Меня снова охватило волнение, и сердце, кажется, было готово выпрыгнуть, лишь бы его не доломали. Я вся сжалась.       Кажется, я даже задержала дыхание в ожидании следующих слов.       — Нет, я никогда тебе не изменял, — серьёзно заявил Юра и, безотрывно разглядывая что-то в моих глазах, признался. — Но в один из дней, когда я был на студии, всё пошло по пизде.       Я вздохнула. Я уже знала, что будет дальше.       — Миша предложил пойти в бар, отдохнуть — мы никак не могли найти нужный репертуар, я ужасно устал. И рюмка-другая, я пошёл за добавкой, как увидел её, — Юра опустил взгляд и облизал сухие губы. — Она моё слабое место. Спросила, как идут мои дела. А потом она поцеловала меня, а я так опешил, что ответил ей.       Он снова смотрел на меня. Его голова виновато качнулась.       — Почему же ты ничего мне рассказал? — спросила я слабым голосом. Юра молчал, и тогда я догадалась: — Ты всё ещё её любишь.       Догадка была такой очевидной, что я даже не удивилась.       Первые две секунды Юрино лицо остаётся горько-удивлённым, но, догадавшись, он закрывает лицо ладонями и шумно выдыхает, словно знал, что когда-нибудь этот вопрос настигнет его. Даже не упоминая имени — мне было тяжело проговорить его вслух, — Юра понял, о ком идёт речь. Хотя, может быть, у него есть помимо неё кто-то ещё. Всем сердцем я надеялась, что это для него ничего не значит, что никто не значит для него больше, чем я.       — Расскажи мне правду.       Я тороплюсь и слова выходят из моих уст неразделимым повтором одного и того же.       — Я расскажу, — слабо улыбается он и присаживается на край кровати. — Садись, Мелани, это долгая история.       Выпрямив спину по струнке, я приготовилась ждать, и эти секунды казались самыми мучительными, убивающими меня изнутри. Что он там собирается рассказать? Что позавчера была в его постели она, сегодня — я, жизнь — малина, так ведь?       — Мы познакомились, когда мне было девятнадцать, она на полтора года младше, — негромко начал Юра и прочистил горло от внезапной хрипотцы в голосе. — Я пробыл до этого в армии, окончил колледж, в общем, свободен и очень юн. Она — в модельном, красивая, не отрицаю. Влюбился, — он кидает короткий взгляд на меня и тут же его отводит. — Понравилась моим родителям, всё быстро начало закручиваться, нам пророчили свадьбу, — хмыкает Юра и упирает локти в острые колени.       Я сглатываю вязкую слюну и смотрю на него. Уклоняться от интереса к прошлым Юриным пассиям не в моих интересах.       — Она улетела на контракт, а я не сохранил ей верность, хотя очень скучал. Я не сказал ей об этом. Алкоголь, тусовка, косячок-другой, и вот я целую другую, хотя целый вечер говорил с ней о своей девушке.       Юра издаёт продолжительное и мучительное «а-а-а», по которому я поняла, как сильно он сожалеет о содеянном. Его глаза покраснели, бешено скачут и дёргаются, но он покорно сидит на месте и ждёт, пока дрожь в голосе исчезнет.       Я уже хотела было дотронуться до него, сказать: «Эй, я тут, ты в полном порядке!» — но Юра продолжает говорить.       — Мне не стоило этого делать. Первая попавшаяся девушка залезла ко мне в штаны, пока моя любимая работала в Азии и писала перед сном, как любит меня. У неё уже начинался рабочий день, а я целовал в это время незнакомку. Как вспомню, всё мутит внутри. Ненавижу себя за это.       Тут я впервые подаю голос.       — За что?       — Из-за пустого желания я потерял её. Точнее, в себе самом я потерял нить связи с ней. И уже больше не чувствовал отклик. Знаешь, он как эхо, резонирует в сердце и отдаёт звоном в ушах.       — Тебе было больно? — интересуюсь я и поджимаю губы.       — Нет, но так… — Юра на мгновение замирает, зажмурившись, как если бы сильно заболели глаза. — Но я проснулся тогда, в чужой квартире, обласканный другой женщиной, опустошенный весь. Как будто бы осталась от меня лишь оболочка. Я сам себя не простил, крутил это у себя в голове на постоянке и хотя подумал, что лучше молчать, в одну из ссор (мелких, ничего личного или драматичного) просто признался, что изменил ей.       Я громко выдыхаю.       — Она простила меня, но мы не могли притворяться, что ничего не случилось. Я тогда много работал: на звукопись в качественной студийке, в целом — на альбом. Это было единственным моим отвлечением. — Юра слабо улыбается, и я снова поджимаю губы. — Всё просто копилось и навалило в один день в большой бессмысленный ком. Она ушла от меня, и я остался один на один с чувством вины и всем этим дерьмом.       Встаю с дивана и прохожусь по комнате, вынимая одну тонкую xs-сигарету. Юра делает короткую передышку, садится удобнее и бросает немые взгляды на меня, пока я поджигаю кончик табачной трубочки. «Понимаешь, каков я был тогда?». И я не могу ему однозначно ответить. По крайней мере, не сейчас.       Нервно вышагиваю вдоль и поперек, попеременно делая глубокие затяжки. Мне тяжело это слушать. И меня всё ещё мутит, а глаза зудят.       — Не буду скрывать, всё пошло по такой хуйне, что я на некоторое время выпал из жизни, и в моей жизни только и были короткие интрижки и алкоголь, — он жует губу и отбивает собственный ритм длинными пальцами.       — Но всё в прошлом?       — Я завязал, — честно признаётся он и в один миг встаёт на колени передо мной. — Прости, Мелани, что я не такой, как ты, — невинный и чистый, — он прижимается лицом к моим коленям, и я неожиданно осознаю, что ткань джинсов становится мокрой. Он плачет. — Моя милая, прости меня, — его голос совсем теряется в тишине комнаты.       В руке тлеет сигарета. На глаза невольно наворачиваются слёзы. Сейчас его «моя милая» насквозь режет горящее надеждой сердце.       — Встань, — попросила я и отшатнулась. Юра выглядел по-настоящему жалким.       Вопросы, которые я не хотела задавать ему из большой вероятности ущемить моё самолюбие, теперь всплывали в голове ясно и чётко, готовясь слезть с языка в любую секунду. Отойдя к окну, выкидываю бычок прямо на улицу.       — Скажи, пожалуйста, ты её любишь?       Резко, наотмашь.       Юра встаёт с колен. И почти на ходу начинает говорить, и его приглушенный голос полон сожаления. Может быть, потому что он был не готов и не придумал ничего лучше правды.       — Признаюсь, она дорога мне. Она оставила слишком чёткий след в моей жизни. Слишком долго я был с ней, и она теперь — часть меня.       Она-она-она.       Только она.       — Так ты любишь её?       Слова дались удивительно легко, хотя сердце ныло, а голосок в голове подсказывал отпустить его, лишь бы они были счастливы. Не нужно мне чужое.       — Настолько, что готов отпустить.       В голове пусто, но где-то внутри раздался треск. Даже не знаю чего. Просто что-то надломилось, оглушив на пару минут своим грохотом.       Юра поднял голову. Влажные глаза блестели. На краткий миг сочувствие к нему одолело меня. В голубых глазах горела искренность.       — Я хочу начать всё сначала. Хочу быть с тобой.       Голос его полон надежды, и я почти верю. Готова сорваться и вновь унизиться. Даю себе минуту. Прикрывая глаза, зрение остаётся мне недоступно, но я и не хочу смотреть на мужское лицо. Всё ещё саднит свежая рана, нанесённая его острыми словами, режущими и без того чувствительное нутро. Но, лишённая зрения, я могу слышать и ощущать.       Я чувствую тепло Юриных ладоней, так и не осмелившихся ко мне прикоснуться. И, признаваясь самой себе, не знаю, хотела ли я этого. Он шумно дышал, тёр ладони, дёргал ногой.       Я отсчитываю секунды.       — Я тоже хочу быть с тобой.       Молодой человек вновь оживляется, потухшая надежда на восстановление вновь возрождается, как возрождается сказочный феникс из пепла. Только вот сейчас в виде феникса я, и я горю, как эта чудная пламенная птичка.       Он мне улыбнулся, приподняв лишь кончики губ, выглядя чутка подавленно и всё также болезненно. Наверняка я выглядела ещё хуже в этот момент: красные глаза и нос, сухие, солёные от слез губы и этот немощный вид обиженного ребёнка.       — Я постараюсь не совершать ошибок, чтоб не просить за них прощения.       Я усмехнулась, горько, даже жалко. В горле всё ещё стоял ком, а глаза жутко зудели, мне было сложно усмехнуться по-настоящему, поэтому получился какой-то злобный ик:       — У тебя плохо получается.       Прокручивая всё снова у себя в голове: как неосторожно я прочла сообщение в телефоне и дрожащими пальцами пролистнула наверх в поисках компромата, как дикий зверь, я лишь резала себя изнутри, нарушая душевную гармонию последних месяцев. Боль-страх-злость. Хочется забыть и забыться.       — Прошу, не покидай меня, — попросил он меня вновь, прикасаясь к моему предплечью. На этот раз я не сбросила её, проигнорировав тёплую ладонь, словно её и нет. — Ты нужна мне.       Его просящий тон, его мокрые голубые глаза, едва шевелящиеся губы, всё в нём чертовски к себе тянуло. И смотря в его такое родное лицо, что было так близко, я не могла не вспомнить, как хорошо нам было, когда мы были вместе. Мы ведь были счастливы. Правда ведь?       — Мелани, — шёпотом сказал Юра, оказавшийся слишком близко, — пожалуйста.       Он так просил.       И я поддалась.       Мир вокруг вдруг растворился, превратившись в тишину, в которой звучал только наш совместный ритм дыханий. Я не могла поверить в то, что вот так просто могла поддаться его несмелым просьбам, но его голос, полный надежды, растопил лед, который обрастал мое сердце. Я почувствовала, как Юра аккуратно коснулся меня, его теплая ладонь легла на мой предплечье, и между нами зажглась неуловимая искра.       — Я не знаю, смогу ли я забыть, — произнесла я едва шепотом, словно боялась, что даже воздух сможет подслушать мои сомнения. Но его глаза, такие чистые и искренние, заставили меня затрепетать.       — Забывать не обязательно, — сказал он, приближаясь еще ближе. Я могла чувствовать его тепло, мой разум уже занимался утомительной работой, прокручивая в голове воспоминания о нас, о том, как все начиналось. Как в мгновение ока мы оказались в этом уязвимом состоянии, со сквозным светом надежды, пробивающимся сквозь всю причинённую боль.       С каждым вздохом он казался все ближе, и я впивалась в его взгляд, который обещал поддержку и понимание. Юра продолжал говорить, но слова терялись на полпути. Я могла почувствовать пульс его сердца, ритм которого совпадал с моим собственным. И тогда я, впервые за долгое время, ощутила желание быть рядом, несмотря на свои страхи и сомнения.       Моя рука сама поползла к его, не так стремительно, не так отчаянно, но с уверенностью. Мы переплели пальцы, и тепло, до этого недоступное, заполнило мое нутро. Я повернулась к нему, и, встретившись с его нежным, полным надеждой взглядом, поняла, что каждая капля боли, каждое прошедшее мучение имеет свое значение. Быть с ним — значит быть собой, несмотря на огорчения.       — Мы можем попробовать, — произнесла я, и в этот момент собственный голос показался мне чужим и хрупким. Но то, что я почувствовала при этих словах, говорило о многом.       Юра медленно склонился ко мне, и в его губах я нашла ту уверенность, в которой так нуждалась. Он прикоснулся ко мне осторожно, как будто я могла в любой момент рассыпаться на тысячи осколков. Но вместо этого я почувствовала, как внутри меня начинает пробуждаться сила. Его губы касались моих, и я знала — именно сейчас я снова познаю себя, свою хрупкость и, что более важно, свою силу.       Мир вокруг нас словно замер, и я больше не могла думать о прошлом. Только он, только мы, только это мгновение. Мы ведь были одним целым, соединённые невидимой ниточкой надежды, смелости и острую жаждой возврата к привычному счастью. С ним я чувствовала себя целой.       И тогда, когда я уже не могла скрывать тепла, разливающегося по всему телу, я решила, что больше не могу бояться. Юра, обнимая меня, казался спасателем, который выдергивает меня из пучины сомнений.       Я знала, что впереди нас ждет работа и старания, но сейчас, в этот момент, мы были просто двумя людьми, стремящимися к пониманию друг друга. Все страхи, все сомнения казались незначительными по сравнению с тем, что нас связывает.       Мы вернулись.       Вернулись к тому, что когда-то было нашим настоящим.       В этом мгновении я поняла, что, возможно, стоит рискнуть вновь. Мы стали фениксами, восстающими из пепла, готовыми принимать жар и свет в свои сердца.       Я повалила его на спину, принявшись целовать, прижимая к полу. Мне хотелось стать с ним одним целым. Мы сделали слишком долгий перерыв от любовных утех, а потому всё ощущается чересчур остро. Каждое прикосновение и трение даже сквозь слои одежды — я чертовски скучала.       Его руки путаются в моих волосах, а когда я целую его столь отчаянно, что случайно прокусываю нижнюю губу, он шипит и на грани боли оттягивает пряди. Юра перекатывается, даже не разрывая поцелуя, и зажимает меня в кольце своих рук. Он смотрит в мои глаза, и его собственные влажно сияют.       Его молчание меня не смущает, я смотрю на него снизу-вверх и вижу, как выступали пульсирующие вены на его шее и лбу. Кудри скрывали бы наши с ним лица, если бы мы находились чуть ближе.       Ну же…       Вдруг Юра начинает улыбаться и тихо произносит:       — У тебя губы солёные.       Я рассмеялась. Моё лицо всё ещё зудило от слёз. Однако его слова подействовали как спусковой крючок.       Наши губы вновь слились в поцелуе. Воздуха не хватало, а лёгкие и губы горели пламенем, хотелось больше, ярче и сильнее. Юра аккуратно провел рукой по моей щеке, его прикосновение было одновременно нежным и настойчивым. Я ответила на его ласку, прижавшись к нему ещё ближе, ощущая эрекцию и тепло его тела сквозь ткань одежды.       — Я скучала, — прошептала я, когда наши губы наконец разошлись, и я смогла немного отдышаться. Взгляд Юры стал более серьезным, он будто пытался прочитать мои мысли.       — Я тоже, — ответил он, его голос был низким и хриплым. — И я боюсь тебя потерять.       И всё же я больше.