Особенный грех

Прячут лица люди за воротниками, а я своим утыкаюсь в её волосы, шею, грудь. Я пустой без неё, как гильза без пули, нас не разнимешь, и сон слаще печенья «полёт». Она может быть какой угодно, но я не хочу, чтобы напоминала тебя.

— Я поднимусь? — Не сегодня. Зависимость от чужого желания — привычка, удар под дых, который привык получать вместо утренней зарядки по утрам и ледяного душа. И ведь сглатываешь, мотаешь свою плёнку дальше, ждёшь ее, бросаешь стандартный комплимент, едешь на очередной вызов — всё такое бытовое,  одноцветное серое — масса без свойств и признаков. А вот и цвет, и жар, и огонь внутри. Запах незамерзайки, обочина, пустынная дорога с крупным щебнем, лес вокруг густой, прислушивающийся, напряжённый, как плечи после дня работы у планктона офисного. Тёмно-русые волосы, щекочущие виски, скулы, ладони на плечах, заднее сиденье под весом двух тел. Рита, оседлавшая бедра с привычной ей органичностью и уверенностью. Она не улыбается, а глаза становятся ещё темнее с каждым мигом. Данилов знает, что это её цвет страсти и желания. С ней просто и одновременно очень сложно. И, казалось бы, ну чего тебе не хватает, никаких обязательств, спонтанный жаркий секс, красивая девушка с точным знанием эрогенных зон. Так жмёт, щемит, как  закрывшаяся дверь в метро, зацепившая край куртки. Не отпускает вот это понимание, что ей большего и не нужно. Форма, ремень, пуговица, ширинка — у Степана подрагивают пальцы, и Рита за запястья отталкивает, стягивает всё сама, хотя у самой мандраж, но не от восторженного удовольствия, а от злого желания быстрой разрядки. Данилов расстёгивает пуговицы поло — нечем дышать совсем, стёкла запотели сразу, следом брюки, с которыми так много сейчас заморочки, а у самого напряжение, искры перед глазами, затмение, и в этот момент Рита целует, накрывает губы, и от этого всё становится ещё жарче, заполошнее, как будто целый лесной пожар сейчас трещит на игре языков. Данилов пользуется моментом и забирается под чужую футболку всё с тем же значком, объединяющим их, касается отточенного пресса, поднимается выше до рёбер и до топа, цепляется пальцами за ткань, замирает перед тем, как двинуться дальше, провести с нажимом под. Рита прикусывает губу и разрывает поцелуй. Им обоим мало, но здесь всё решает Рита, и если ей захочется остановиться, то это оборвется ровно так же внезапно, как и началось, и никто после об этом не заговорит, принимая так, как есть. А сейчас хочется продолжать, заземляться кожей к коже. Движения резкие, быстрые, друг другу навстречу, и Степан упрямо и жадно выцеловывает Рите шею, собирая губами бисеринки пота, пока она одной рукой сжимает его плечо, а другой упирается в заднее стекло внедорожника. Звуков по минимуму: от Риты лишь хриплое дыхание с присвистом. Трель от звонка разряжает жаркий и липкий воздух, и Власова невозмутимо нашаривает мобильник. Зрачки у Степана расширяются ещё больше, когда он понимает, что Рита сейчас возьмёт трубку, и она, словно чувствуя его замешательство, начинает двигаться резче, вызывая хриплый вздох. Прижимает палец к его губам и отвечает на звонок. — Да, Галина Николаевна? — голос Риты ровный, спокойный, такой, что никак не предположить обстоятельства, в которых она сейчас находится. Данилов легко обхватывает палец губами, и Рита смотрит в упор, улыбается слегка одобрительно и оценивающе и дёргает бровью. — Едем. Да, скоро будем, принято. Сбрасывает. Ещё несколько минут, в которые всё застилает туман пламени внутри, и оно вспыхивает взрывом у Риты первой. В эти секунды она абсолютно открыта — дрожащие веки, сухие искусанные губы, полуоткрытый рот, сорванное дыхание,  разметавшиеся волосы и такая непривычная беззащитность… Догоняется Данилов после неё, с полустоном кончая и пачкая собственную форму, откидывает голову на сидение, пока Рита одевается уже абсолютно деловито с непроницаемым лицом. И это привычная гонка по кругу, только вот призов нет, освобождение тоже не светит. Данилов не помнит точно, когда мир вторично сузился только до одного человека, и не понимает, как такое произошло, как допустил этот вирус в свой организм. Власова закрытая, и Степану казалось сначала, что это лишь типичная женская игра: ну же, добейся меня, рвани за мной, возьми след, давай, мой хороший, пара ужимок и походов в кино, а потом станет проще, легче дышать, удавка исчезнет, а ее заменят мягкие тонкие пальцы с аккуратным маникюром. Но нет. Власова осталась такой же закрытой, какой и была. Крупицы хоть какой-то информации долетали вскользь, и всё было совершенно разрозненно, и если быть честным со всеми и с самим собой в первую очередь, то Степан не мог сказать, что он знает Риту. Даже поручиться за то, что она не сделает вот так и точно сделает так, он мог едва ли. Приходилось, конечно, врал даже, что хорошо знает Власову, но… нет. Услышал от Рогозиной, что есть сын, совершенно случайно узнал, что была и дочь, вляпался в депозит так, что кости затрещали, но взялся за дело лишь ради Риты, чтобы узнать её поближе, вдруг удастся подобраться ближе. С Власовой дружить не получалось. Она оставалась коллегой, товарищем, а он, как и утверждается в психологии, всегда надеялся на большее. Первый секс, как, впрочем, и все следующие, был спонтанным, неловким, пьяным и стыдным, будто справление нужды под деревом в парке. Но именно этот вариант подошёл Рите на итоге больше остальных. Сначала под бутылку, а потом и без — посиделки на квартире друг у друга, почти всегда заканчивающиеся горизонтальной поверхностью. Товарищеское надрачивание. То, что для Власовой  было идеальным, для  Степана было вечной головной болью. Он признался ей в своих чувствах и смотрел, наверное, тогда взглядом щенка — собак Рита любит, вот только не так, как хотелось, чтобы любили его самого. Потрепала, конечно, по голове мысленно и может даже утешительно и снисходительно. — Приму к сведению. И больше ничего, выскобленное спокойствие, привычная Ритина дистанция и метания Степана, понимающего, что его, собственно, отшили. Жизнь превратилась в бесконечный самоанализ, самокритику, появились спутницы жизни — бутылка градусного пойла и тоска, смешанная с обидой. Позже понял — Рите просто не были нужны отношения, а хотелось секса — так, чтобы с оттяжкой, жадно, но без продолжения в виде быта и ссор. Власовой не нужно было быть мужчиной, чтобы доминировать во всем, в том числе и в сексе — руководителем здесь был ни разу не Степан, хорошо, если он тут являлся активным участником, а не сторонним наблюдателем пользования собственного тела. Злился, но бесполезно, срывать собственные отрицательные эмоции выходило лишь в качалке, не на подозреваемых же отрываться, он опять же не Рита, чтобы размазать по стенке перед тем, как скрутить и щёлкнуть наручниками при попытке побега. И ведь понял, не сразу, но понял, что дело не в нём. Рита просто не искала с ним или с кем-то другим отношений, хотя чувствовал иногда пробегавшее напряжение и искры симпатии. Ее страсть походила на отчаяние и попытку забыться. Кто-то зацепил Власову и так, что рубец теперь не заживает, воспалённый, страшный и пугающий. И ничего не поможет, лишь смирение и течение времени. Данилов подождёт и ещё, ещё побудет успокоительным для снятия стресса, ну не привыкать. А отчёт по телу приходится забирать Рите, Стёпа как-то сразу и молча ушел к Тихонову и Амелиной, и Власовой не оставалось выбора — нужно было идти, преодолевая себя и свою выстроенную так тщательно отстранённость. На вид надёжная крепость, но закреплено на алкоголе и соплях. И Антонова чувствовала это натяжение нити, ловила на себе взгляд исключительно скользящий, поверхностный, острый и такой чужой. Сама не одаривала капитана нежностью, но и чувствовать на себе этот вес не нравилось — в конце концов она не заслужила, всего лишь сделала выбор, который от нее ждали двое. Молот и наковальня. Теперь-то чего уж, поздно. Рита накидывает на плечи плотный халат и заходит, стирает с лица эмоции, оставляя лишь холодную вежливость и сжатые зубы. Собственно, а зачем кому-то из них большее, чем деловая заинтересованность и сотрудничество. — Привет. Закончила? — выходит ещё холоднее, чем сама хотела. Валя смотрит в ответ, и под взглядом её синих глаз температура становится ещё ниже, а стены покрываются, кажется, тонкой коркой льда. Антонова собирает себя в целое сразу же, встаёт, подходит к телу — крепкий лысый мужик с кровоподтёками и множественными гематомами, которые заметны даже невооружённому глазу. По найденным в машине правам сразу смогли установить, что дядя-то не просто мимо проходил, а депутат, но вот что он делал в глухой деревне под Добинском совершенно один — уже загадка. — Закончила. Ничего необычного и неожиданного — скончался от полученных травм. Приблизительно часов шесть назад, — Валентина пожала плечами и прикрыла лицо мертвеца, огрубевшее после того, как сердце перестало биться. — Рогозина уже в курсе. — Как ты с ней строго, — усмехается и цедит Рита, чувствуя, как начинают играть желваки. Больная тема. — Не тебе решать, как мне её называть, Рита. И дело не твоё, — отзывается Антонова спокойно, вот только злиться все равно начинает. — Раньше было моё. Пока ты не решила, что выберешь тихую гавань, лишь бы не возиться со мной. Так же проще, — и Рита снова сдирает болячку, вспыхивая неожиданно даже для себя быстро, но ничего не поделаешь — больная тема. Кровоточит, с-сука. — Мы уже закрыли эту тему насовсем. Тогда. Забыла? Мне вот хватило, — холодно отзывается Валя и сжимает незаметно кулаки, ногти сразу же болезненно впечатываются в кожу, оставляя белёсые полумесяцы. Пускай. — Ничего я не забыла. Тогда было удушливо жарко. Раскалённое лето, в котором даже слёзы высыхали сразу же, форма неприятно липла к телу, а бутылка воды под ногами сгодилась бы скорее в качестве грелки, нежели для утоления жажды. Рита была за рулём в футболке с длинным рукавом и, кажется, совершенно не обращала внимания на то, что на улице стабильно за тридцать. Окна машины были запечатаны наглухо, а кондиционер работал на последнем издыхании, что тоже не сбавляло градус напряжения, которым был пропитан внедорожник. Молчание Риты угнетало — в этой непроницаемости было больше слов, чем в любом разговоре. Их вызвали на подмогу, и Антонова по привычке как-то поехала с Ритой, позволив себе забыть, что их уже не связывают шёлковые ленты отношений — теперь их разделила колючая проволока, расшвыряв по краям. Сама Валя боялась не то, что нарушить тишину, даже дышать чуть громче, чем положено — Рита, крепко сжимавшая руль, сейчас напоминала бомбу, которая может взорваться в любую минуту, и дело отнюдь не в новом вызове — они так толком и не выяснили отношения, Валя лишь поставила злую точку, позволив Рите самой разбираться в себе и искать виноватых. Выехали на шоссе, Рита набрала скорость, умело лавируя между машинами. Мимо полетели деревья, смазанные, зелёные. Скорость начала настораживать, и Антонова глянула на спидометр. Стрелка медленно подползла к 110 при разрешенных 90. — Почему? — голос Риты звучит низко и хрипло после долгого молчания. Валя смотрит на нее и видит, как проявилась крупная вена, проходящая вертикально по лбу и спускающаяся рядом с бровью к скуле. Нехороший признак. — Что почему? — выдержанное спокойствие, хотя догадывается, естественно, что именно хочет узнать Рита. — И скорость сбавь, пожалуйста. — Чего ты испугалась? Трудностей? Меня? Антонова чувствует чужую боль, сквозящую в чужом голосе стеклянной крошкой, это бьёт по вискам, становится в самом деле страшно. — Это были не трудности, а тупик. А сейчас я боюсь того, что ты себя не контролируешь. Сбавь скорость, слышишь меня? — А с ней все гладко идет, как по лубриканту, что ли? И нет, не сбавлю, — Рита злится, цедит зло и перестраивается в ряд возле двойной сплошной и продолжает набирать скорость. 120. — Рита, хватит, пожалуйста! Это того не стоит, — у самой все внутренности по ощущениям становятся меньше и будто бултыхаются в огромном аквариуме. — Ну же, Валь, чем она лучше меня? — Просто другая, Рит. Не ищи того, чего нет, ни в себе, ни во мне. — Другая… А я тебя чем не устраивала настолько, что ты поспешила сбежать? Какая она? — Да не сбегала я, Рита. Просто приняла взвешенное решение. Она уверенная, спокойная. — А я нет? — руль сжимает сильнее и набирает скорость ещё выше, вдавливая педаль в пол. — Нет, Рит. — А за что меня тогда здесь держат? Или как голодного хищника, которого удобно спускать с цепи на неугодных? — Бред, Рит. Не говори ерунды. Ты прекрасный опер. Просто мы обе устанем от этих отношений. Слишком разные с разными ценностями и привычками.  Я не смогу делить тебя с работой, не смогу терпеть то, что для тебя важнее ночные выезды и поездка в собачий приют, чем, например, вечер со мной. И тебя не изменить. А с Галиной легче. Она подстраивается, старается, — Валя чувствует, как скорость ещё прибавляется, и холод страха растекается по телу, доставая до самых кончиков пальцев, а мурашки настигают следующей волной слепого ужаса с пониманием, что это, возможно, ее последняя исповедь. — Снизь скорость, Рита. Мне действительно страшно. — А с ней ты не устанешь? Не снижу, — холод пронизывает Риту, и она ощущает лишь жгучий мороз, не замечая ничего вокруг, продолжая упорно топить. — С ней тихая гавань. Пожалуйста… — Валя закрывает глаза и впивается пальцами в сидение. — Первые, блять, приличные отношения за много лет, чувства там, все дела. И те по пизде, — злой удар по кожаной оплётке влажной ладонью. Глаза начинают слезиться, а плечи подрагивают так, что не получается себя контролировать. — В этом нет моей вины. Успокойся, Рита. Все будет хорошо. — Не будет. Выруливает на встречную полосу. Пока пустую. — И все из-за того, что не пенсионерская, сука, гавань, потому что не прихожу вовремя домой, не готовлю котлеты из чечевицы, не учу с сыном уроки и рискую собой. Ну и зачем ты меня морозила, сразу бы с ней заигрывала и кокетничала. — Рита, дело ведь не только в тебе. Да, я надеялась наивно, что что-то изменится. Ошиблась. Но я тебе не врала. Тебе это надо просто принять. Мы сейчас разобьёмся, Рита! — Вот сейчас самое время… Ты ее любишь? Скажи мне честно. — Люблю. Правда люблю. Прости меня, — и зажмуривается, видя фуру, водитель которой яростно начал сигналить. — Я тебя поняла, — звучит спокойно и отстранённо. Так, будто бы сейчас здесь уже нет Риты, нет ее чувств, обиды и злости. Сворачивает, медленно сбавляет скорость. — Будем на месте через восемь минут. Действительно, забыть это невозможно. Рита выходит из морга стремительно, каждый удар каблука по плитке отдается в ушах Антоновой. Открыв дверь, сталкивается с Даниловым, не сразу фокусируется, но, вглядываясь в его бегающий взгляд, понимает, что он все слышал. Но сейчас плевать абсолютно. — Я только что подошёл, — оправдание совершенно идиотское, и Степан это знает, но выдавить что-то было нужно. Теперь картинка начала складываться, но легче не стало. Ну да, вот кто он. Просто попытка забыться, лишь бы не вспоминать. И так это знал. — Вовремя, я все выяснила, пошли, — снова Рита собранная, с прямой спиной, ни одной лишней эмоции. Она приходит к нему поздно вечером. В руке початая бутылка, а в глазах, подёрнутых пьяной дымкой, прячется тоска. И это очередная её привычка. Просто ворваться в жизнь, напасть с поцелуями и получить то, что хочет.  И ведь Данилов это принимал, чтобы заглушить собственную жажду, смотрел на нее влюбленным щенком, заласкивал бешено, но никогда не оставлял собственнических следов, понимая, что это та грань, которую ему нельзя переступать, хотя никогда ничего подобного не обговаривалось. Хотя хочется, хочется, всё сводит от этого желания. Прикусить шею, оставить засос, вжаться сильнее, чувствуя, как финально сокращаются чужие мышцы, а Рита хрипло и несдержанно стонет и обязательно остаётся на ночь, засыпает, уткнувшись носом в плечо Данилова и щекоча его своими разметавшимися волосами. Реальность же другая: вставшие соски, виднеющиеся сквозь ткань униформы, когда Рита не раздевается и почти не позволяет себя трогать, сдержанность чувств, её искусанные и поалевшие губы. Она вновь уходит, затягивает последние эмоции в надёжный хвост, крепко закреплённый резинкой. И так каждый раз. Всегда. Сегодня нет сил. Она смотрит, ставит бутылку, достаёт сама бокалы и наливает, не ожидая отказа. Все будет так, как хочет она, потому что это устоявшаяся действительность. — Нет, Рит. Ты не вовремя, — Степан удивительно спокоен и оправляет домашнюю футболку, разглядывает Риту как-то по-новому. — Почему же? Что-то сегодня не так? — Извини, сегодня нет настроения работать во вторую смену твоим вибратором. Представляешь, я тебе не всегда скорая помощь и не средство для снятия спермотоксикоза, — злится, по-настоящему раздражен, и его потрясывает. — Это не так, и ты это прекрасно знаешь, зачем выступаешь-то, Стёп, — в её голосе усталость, а плечи как-то сами начинают сутулиться. — Это именно так и есть, Рит. Ты приходишь, буквально трахаешь меня, удовлетворяя собственные потребности, отвлекаешься этим от своих проблем и просто уходишь. А я ведь человек, мне тоже, может быть, хочется поговорить, хочется думать ещё и о себе, чувства есть свои, в конце концов. Но говорим мы всегда о том, о чем хочешь ты, происходит все так, как хочешь ты. Отгораживаешься защитным «я социопатка», а на самом деле просто поломанный человек, которого ещё раз послали нахуй, а теперь ты уничтожаешь всех на своем пути и делаешь всё, лишь бы не помнить. И я не хочу собирать себя сегодня ещё раз по кусочкам. Рита смотрит куда-то ему в плечо. Опять же совершенно привычно. Вдруг поднимает глаза — пустота во взгляде. Сосущая чёрная дыра. Ей, наверное, больно. А может быть и нет. Никогда не угадаешь, что она чувствует на самом деле. — Да, всё так. Ведь и тебе же это тоже надо. Но я тебя поняла. — Не так мне это надо. Тебе пора, Рит. — Уверен? — Абсолютно. Власова уходит, а Данилов остаётся. Две чёрные дыры, разрастающиеся и пожирающие все вокруг. Но именно в этот момент оба ощущают правильность произошедшего и первую откровенность, как пробные хрупкие подснежники весной.